Он сделал паузу и добавил тише:
— Никто больше не умрёт.
Я молчал, давая словам осесть. Он ждал реакции, но не дождался и продолжил, уже быстрее, словно боялся, что я перебью.
— Ты получил своё: людей вывел, центр потрепал, показал, что можешь кусаться. Дальше — бессмысленно. Ты не захватишь этот узел, — он кивнул в сторону консоли. — Даже если убьёшь меня, автоматика запустит аварийные протоколы. Центр либо уйдёт в автономный дрейф, либо просто выжжет себя изнутри. Ты потеряешь всё. Я предлагаю тебе выйти без последствий.
Я смотрел на него и вдруг отчётливо понял: он не врёт. Не в этом. Он действительно верил, что предлагает мне лучший из возможных вариантов.
— Ты предлагаешь мне бежать, — сказал я спокойно. — Оставив здесь людей, которые погибли в коридорах этого сволочного корабля. Систему. И тебя.
— Я предлагаю тебе выжить, — резко ответил Баха. — Ты военный, ты должен понимать цену компромисса!
— Я понимаю цену предательства, — ответил я. — И цену ответственности.
Я сделал ещё один шаг вперёд. Роботы среагировали мгновенно: гул усилился, стволы чуть довернулись. Но огонь так и не открыли. Баха поднял руку — не приказ, скорее рефлекс — и машины замерли.
— Послушай меня теперь, — сказал я. — Ты ещё можешь всё исправить. Верни командный центр. Передай управление. Отключи боевые контуры. Я гарантирую тебе жизнь.
Он горько усмехнулся.
— Гарантируешь? Ты? После всего, что здесь произошло?
— Да, — ответил я без колебаний. — Я. И не только жизнь. Суд. Не расстрел в коридоре и не «несчастный случай». Разбор. Ответственность. Но и шанс.
— Шанс на что? — зло спросил он. — На тюрьму? На клеймо предателя?
— На искупление, — сказал я жёстко. — Такое уже было со мной, меня предавали друзья. Заг когда-то меня предал… Он искупил, и снова рядом со мной. Как прежде. Ты инженер, Баха. Не палач. Ты хотел управлять системой, а не убивать людей. Но заигрался. Такое бывает.
Я ткнул пальцем в пол.
— Посмотри, во что ты превратил командный центр. Это не управление. Это истерика.
Он отвернулся. Плечи дрогнули.
— Ты не понимаешь… — прошептал он. — Если я отдам центр, они меня не пощадят.
— Кто «они»? — сразу спросил я. — СОЛМО? Протоколы? Или ты сам?
Он промолчал. А молчание в этот момент было красноречивее любого признания.
— Я не предлагаю тебе прощение просто так, — продолжил я. — Я предлагаю тебе выбор. Либо ты остаёшься человеком и отвечаешь за свои решения. Либо становишься частью этой железяки, — я кивнул на консоль, — и погибаешь вместе с ней. Медленно. В одиночку.
Роботы снова тихо загудели. Симбиот выдал сухую строку:
«Психоэмоциональное состояние объекта: нестабильное. Вероятность капитуляции — 41%».
Мало. Но не ноль.
Баха резко повернулся ко мне.
— А если я скажу «нет»? — спросил он хрипло.
— Тогда я выйду отсюда, — ответил я. — И мы продолжим. Я не тороплюсь. У меня есть люди, время и взрывчатка. А у тебя — только этот центр и страх его потерять.
— А ты выйдешь? — Криво усмехнулся Баха.
— Выйду — усмехнулся я в ответ — А даже если и нет, то тебе же хуже. Кира тогда от этого корыта даже болтика целым не оставит.
Он закрыл глаза. Долго. Секунды тянулись, как минуты. Я стоял неподвижно, чувствуя, как где-то за спиной, через металл и километры конструкций, мои бойцы продолжают методично ломать его «идеальную систему».
— Ты загнал меня в угол, Найденов, — наконец сказал он.
— Нет, — спокойно ответил я. — Ты сам туда зашёл. Я просто не дал тебе сделать последний шаг.
Баха медленно опустил руки. И впервые с начала разговора в его взгляде появилось не безумие — усталость.
— Если я соглашусь… — начал он и замолчал.
— … ты останешься жив, — закончил я. — И этот центр тоже. Но уже не твоей игрушкой.
Он посмотрел на консоль. Потом на роботов. Потом снова на меня. Выбор повис в воздухе, как натянутый трос. Я видел, как у него в голове бегут расчёты: риски, протоколы, вероятности. Инженерная арифметика, в которой человеческая жизнь — всего лишь параметр. Но он не был машиной. И это было его слабостью.
— Нет, — сказал Баха тихо. Сначала почти шёпотом, будто сам не верил. Потом громче, с вызовом: — Нет. Я не отдам центр.
Я не шелохнулся. Даже плечом не повёл. Только внутри что-то холодно щёлкнуло — как затвор.
— Значит, разговор закончен, — сказал я ровно.
— Разговор? — Баха усмехнулся криво, и в этой усмешке не было уже усталости. Только злость и отчаяние. — Ты думаешь, ты сюда пришёл говорить? Ты сюда пришёл забрать то, что принадлежит мне! А я… я просто дал тебе шанс принять правильное решение.
Он резко хлопнул ладонью по панели консоли. Не удар — команда. Я понял это по тому, как одновременно изменился тон помещения: едва заметный скачок частоты, как будто кто-то подтянул струны.
Роботы по периметру зашевелились. Опоры прижались к полу, модули оружия вышли из фиксаторов. Всё синхронно, чисто, без суеты.
«Команда на захват/уничтожение. Пусковые контуры активированы», — отчитался симбиот сухо.
— Баха, — я не повысил голос, но произнёс его имя так, что оно стало предупреждением. — Не надо.
— Надо, — выдохнул он. И вдруг — сорвался:
— Ты не оставляешь мне выбора!
Я увидел, как его пальцы дрожат. Не от страха — от перенапряжения. Он держал в руках целый командный центр, и этот вес ломал ему психику.
Я мог убить его. Одним рывком. Биоскафандр позволял. Дистанция смешная. Сломать шею, разорвать грудь, даже просто ткнуть пальцами в горло — и всё. Но я не сделал этого.
Потому что он был привязан к узлу. Не метафорически. Я это чувствовал по поведению системы: каждый его жест давал отдачу в архитектуре отсека. Слишком быстро откликались контуры. Слишком «лично». Если он умрёт сейчас — центр может уйти в аварийный режим, а это значит: автономные протоколы, запирание секций, хаос по всей конструкции. И мои люди, которые ещё внутри,