Берн уже знает, что имеет дело не с простыми грабителями. Те, как правило, осознав, что легко поживиться добром не получится, сбегают и ищут добычу попроще. Эти же явно выслеживали его целенаправленно. Он не берётся точно судить, с какого именно момента, но надеется, что его поездка в горы остаётся тайной. Его предположение о подосланных убийцах подтверждает ещё и другой неожиданный факт. Второй противник оказывается вооружён Даром Богов, тем самым мечом, который Берн утратил при защите Церигарда. Берн узнаёт орнамент на рукояти. Осознав это он приходит в ярость. Он всматривается в смуглое лицо воина, скрытое наполовину повязкой. Берну приходит в голову мысль, что если этот человек сам не является погонщиком, то безусловно связан с ними. Ведь только так он смог бы завладеть мечом.
Берну стоит усилий сохранить разум холодным. Боль от утраты жены начинает терзать сердце пуще прежнего. Голос внутри нашёптывает, что он непременно должен отомстить. Сделать смерть убийцы любимой кровавой и мучительной. Однако разум в противовес ему напоминает, что у Берна есть иная цель, ради которой он прибыл в Рабантрас. Великий Игнис предоставил ему шанс вернуть утраченный меч, обрести заново Дар Богов. Только поэтому он должен постараться победить и не дать противнику уйти, спасаясь бегством.
Часть 30
Берн смотрит на мутное отражение на клинке своего старого меча. Он собирался расспросить южанина, откуда у него Дар Богов, но не успел. Городская стража прибежала на шум, и Берну пришлось убраться, чтобы остаться инкогнито. Он попытался запомнить детали в облике нападавшего в надежде, что это поможет выяснить, как именно погонщикам удаётся управлять хаграми и не быть съеденными. Позже он подумает над этим, и возможно даже найдёт того, кто сможет больше рассказать ему о местных. Но всё это потом, а сейчас Берну нужно спешить. Он наделал шума на рынке, так что стража в округе теперь будет начеку.
Он кутается плотнее в плащ и идёт быстрой поступью в храм. Его двери открыты для всех желающих. Нужно лишь сделать пожертвование на входе. Тут людно. Народ собирается самый разный. По одну сторону благородные господа обсуждают меж собой дела, с другой побираются нищие и беспризорники. Где-то между, прямо на ступенях, предприимчивые торговцы-лоточники продают воронье перо и соломенные куклы. Берн брезгливо смотрит на их нарисованные углём лица. Безделица вроде, а веет от них чем-то зловещим.
Две золотые монеты падают в глиняную миску сборщика. Дверь перед Берном любезно открывается. Он проходит внутрь в заполненный свечной копотью и гарью зал. Его тяжелые и грузные шаги тонут в гуле гонга. Служители культа и его поклонники, горожане, в несколько рядов восседают на каменном полу на коленях. В самом центре зала в окружении множества горящих свечей возвышается ещё один каменный тотем с чёрной птицей. Не такой гигантский, как тот, что снаружи над храмом, но производящий столь же сильное впечатление. Рядом с тотемом Берн видит того, кто читает проповедь. Молодой, смуглый и длинноволосый альфа движется почти бесшумно по кругу, бархатным голосом вещая, чем привлекателен культ, и какие силы даёт Ворон тем, кто его почитает. Проповедник одет в длинное чёрное расшитое золотом платье на южный манер, хотя в его привлекательных чертах угадывается западное происхождение. На вид он удивительно молод, возможно ровесник Дедрика или чуть старше. Народ, затаив дыхание, внимает ему.
Берн вглядывается в их лица. Они кажутся совершенно не в себе, точно одурманенные. Берн пытается понять в чём дело. Незаметно оглядывает стены и потолок, но ничего странного не замечает. Только из-за пламени десятков свечей тотем отбрасывает на пол множество колеблющихся теней. Если долго смотреть на них, то может показаться, что эти тени расползаются от тотема будто змеи. Берн не даёт фантазии разыграться и остаётся сосредоточенным.
Позади него появляются ещё прихожане и вынуждают его выйти из тени. Чтобы не обращать на себя внимание, он вынужден сесть вместе с остальными, уложив ножны себе на колени. Так обзор становится чуть уже, однако Берн сосредотачивает внимание на проповеднике. Перешёптывающиеся горожанки за спиной называют его Гайдин, и у Берна холод пробегает по спине. Он помнит, что говорил ему старик из храма в горах. Гайдин — один из главных служителей культа. Под воротом платья Берн замечает начертанные знаки луны и перевёрнутого человека. Задумывается, где мог прежде видеть их. Потом поднимает глаза и встречается с Гайдином взглядом. Тот улыбается ему как старому другу. Кивает едва заметно.
— Оставьте свои сомнения, — произносит Гайдин словно бы именно для Берна. — Из сомнений рождается вина, из вины — боль. Боль отбирает ваши силы. Есть иной путь всё исправить. Ворон смотрит сквозь миры и видит многое. Он позволит вам заглянуть туда, где вам хочется оказаться. Просто доверьтесь ему...
В ушах Берна слышится звон, глаза слезятся. Должно быть, он надышался дымом. Он трёт глаза, но ему становится только хуже. В конце концов, он просто проваливается в темноту. Долго лежит, ощущая холодный шершавый камень под собой. Что-то невесомое точечно касается его лица и тут же пропадает, будто назойливая муха. Берн морщится и даже пытается смахнуть её, но его руки слишком тяжелы, чтобы оторвать их от земли.
Вдруг горячее дыхание обдаёт его лицо. Он ощущает кислый запах, слышит беспокойное фырканье. Он с удивлением открывает глаза и обнаруживает перед собой оленью морду. Огромные тёмные глаза, в которых кажется поместилось всё северное небо целиком, с укором смотрят на него.
— Проснулся? — спрашивает его олень голосом Одетты. Берн оказывается слишком обескуражен, чтобы ответить. Он пытается подняться, и понимает с замиранием сердца, что говорит с ним вовсе не олень, а сама Одетта, сидящая у оленя на спине.
— Душа моя... — произносит Берн и тянется к жене. Та улыбается в ответ.
Они сливаются в объятиях крепких и долгожданных. Берн, заливаясь горячими слезами, целует беспорядочно маленькое лицо Одетты, её руки, вьющиеся пряди волос. Он ревёт точно медведь-шатун, но Одетта только смиренно улыбается в ответ и гладит его по голове.
— Я так тосковал, — шепчет Берн, гладя изящную руку.
— Я знаю, — кивает Одетта, грустно улыбаясь.
Берн смотрит на неё долго-долго, опять и опять касается губами ладоней. Пока наконец не осознаёт, что перед ним вовсе не Одетта.
— Ты мне снишься, так? — глотая горькое разочарование, констатирует