Мир для Анны сузился до размеров ствола, смотрящего на неё чёрным, круглым глазом. Время замедлилось. Она услышала сдавленный стон Лизы за своей спиной, почувствовала, как та вжалась в неё всем телом. Её собственные руки, эти руки врача, инстинктивно поднялись в умиротворяющем жесте — ладони вперед, пальцы слегка растопырены.
— Стой! Кто такие?! — рявкнул бородач, и его русский резал слух гортанными звуками. Голос Анны, когда она его нашла, прозвучал странно тонко и высоко, будто чужой:
— Мы... врачи. Волонтёры. Из лагеря. Заблудились.
Бородач сделал шаг вперёд. От него пахло потом, овечьим салом и чем-то металлическим. Он грубо схватил Анну за запястье, сжал так, что хрустнули кости.
— Врачи? Сюда? — Его глаза, водянисто-серые, сузились. В них мелькнуло недоверие, а потом — резкая, хищная догадка. — Шпионы!
И бородач. Его хватка. Боль, острая и унизительная. Запах. И слово «шпионы», прозвучавшее как приговор.
Щелчок.
Глава 2
База «Восход», неделю назад
Вызов пришёл не через штаб, а через зашифрованный канал на личный планшет. Три слова: «КБ «Вулкан» Срочно. Волкову»
МАЙОР АРТЁМ ВОЛКОВ, позывной «БАТЯ»
40 лет. Невысокий, коренастый, сложен как бульдозер. Стрижка «ёжиком» с проседью. Лицо – карта боёв: шрам от осколка через бровь, сломанный и криво сросшийся нос. Карие глаза, которые в спокойствии похожи на глаза уставшего медведя, а в деле – на раскалённую сталь. Руки, покрытые татуировками и старыми ожогами.
Командир. Не кричит, говорит тихо, и от этого его слова весомее. Прошёл Чечню, Сирию, Африку. Живая легенда. Его уважают и немного побаиваются. Не строит из себя отца-командира («Батя» – ирония, которую он сам культивирует), но для своих – непреклонная стена.
Майор Артём Волков, дремавший в кресле после изнурительных учений, открыл один глаз, прочёл и тут же стряхнул с себя усталость. «Вулкан» – позывной генерала Дорофеева, начальника Управления специальных операций. «Срочно» от Дорофеева означало «вчера».
Через сорок минут он уже сидел в кабинете с бронированными стёклами, заваленном картами. Генерал, сухопарый мужчина с лицом из гранита, не стал тратить время на преамбулы.
– Артём, нужен «скальпель», а не «кувалда». В «Карандаре» заварилась каша. – Он ткнул пальцем в точку на карте. – «Мулла». Слышал?
– Слышал, – кивнул Волков. – Идеолог. Собирает под свои знамёна всех недовольных. Проблема.
– Проблема, которую нужно решить точечно. Шумная операция – и весь регион взорвётся. Нужна группа. Малая, тихая, самодостаточная. Заслать, идентифицировать, ликвидировать или изъять. Всё в режиме глубокого камуфляжа. Срок – не более семи суток. Кандидатуры?
Волков не задумывался ни секунды. Для такой работы нужны не просто лучшие, нужны те, кто дышит в унисон.
– Семёнов. Снайпер-наблюдатель.
ЕФРЕЙТОР КИРИЛЛ СЕМЁНОВ, позывной «КРОТ»
32 года. Высокий (под 190), но не грузный – жилистый и поджарый, как борзая. Движения экономичные, точные, без лишней траты энергии. Волосы темно-русые, коротко стрижены. Лицо – острые скулы, прямой нос, тонкие губы, всегда сжатые. Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные. Взгляд – фотографирующий, сканирующий, лишённый эмоций. Кажется, он видит не предметы, а траектории, углы, точки входа и выхода. Руки длинные, с тонкими, но железными пальцами снайпера.
Снайпер-наблюдатель, тактик-одиночка. Молчалив до крайности. Говорит только по делу, короткими, отточенными фразами. Внутри – железная дисциплина и ледяной расчёт. Не любит суеты и непредсказуемости. Его стихия – одиночество, терпение, контроль. В группе его ценят за сверхъестественную наблюдательность и абсолютную надёжность. Если Крот сказал «вижу» – значит, видит. Если сказал «цель уничтожена» – можно не проверять. Его юмор, если он есть, сух и незаметен.
– «Крот». Одиночка. Не любит работать в группе, – парировал генерал.
– Со мной – будет. Ему нужен только один человек, которому можно доверять – командир.
– Алиев. Силовик, подрывник.
РЯДОВОЙ ИГОРЬ АЛИЕВ, позывной «ШЕРХАН»
28 лет. Мощный, широкоплечий, с шеей быка. Густая чёрная шевелюра, карие глаза с постоянной искоркой азарта. Улыбка – белая и хищная, особенно когда чистит свой любимый подствольный гранатомёт. На левом предплечье – татуировка в виде оскалившейся пантеры.
Силовик, подрывник, «душа» (и иногда «горячая голова») группы. Если Батя – мозг, Крот – глаза, то Шерхан – кулак.
Энергичный, иногда несдержанный, но до фанатизма преданный своим. Обожает взрывчатку и ближний бой. В обычной жизни – балагур и любитель острых шуток, способный разрядить любую напряжённость. Но в бою превращается в сосредоточенную машину разрушения. Его слабость – иногда рвётся вперёд, не дожидаясь приказа, полагаясь на ярость и силу.
– Горячая голова. Взорвёт всё раньше времени.
– Со мной – остынет. А в нужный момент даст тот самый «гром», если тишина кончится. Они с Семёновым – лёд и пламя, но на деле – братья. Проверено в Сирии. Я их вязал.
Генерал, молча смотрел на него, оценивая.
– Трое? Мало.
– Для слежки и одного выстрела – много. Для боя – нам хватит. Знаем слабые места друг друга и прикрываем их. Это не группа. Это инструмент.
Дорофеев медленно кивнул.
– Убедил. «Гром» – ваш позывной. Полное оснащение, карт-бланш по выбору тактики. Но помните: никакого шума. Вы – призраки. Не существует.
***
Вечер, та же база, ангар
Вечерние сумерки заливали ангар сизым, усталым светом, смешиваясь с жёлтым отблеском ламп над головой. Кирилл Семёнов уже ждал, прислонившись к холодной броне «Тигра». Он казался не человеком, а продолжением машины – таким же статичным, расчётливым, собранным из углов и твёрдых плоскостей. Высокий, жилистый, в чёрной тактичке и камуфляжных штанах. Его поза была обманчиво расслабленной; опытный глаз заметил бы готовность в сгибе коленей – он мог рвануться в любую сторону за долю секунды.
Он изучал карту «Карандара» на своём планшете. Длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями и старым ожогом на костяшках двигались с холодной точностью, приближая и отдаляя изображение рельефа. Свет лампы падал на его лицо, резко выделяя острые скулы, прямой нос с горбинкой и тот самый, рваный шрам через левую бровь.
Он выглядел как всегда – отстранённо, холодно. Когда его серые, как пепел, глаза поднялись от экрана и встретились с Волковым, в них не было мысли – только фокус. Взгляд прицела, а не человека. Все чувства, казалось, были намертво вморожены в лёд профессионального отстранения.
Лишь слегка поднял подбородок. Голос прозвучал сухо и