Хочу заорать, чтобы она убиралась, но горло саднит, как наждачкой, а сил почти не осталось. Только мысли, ржавые и острые, впиваются в голову, не давая покоя.
Семь дней после аварии.
Три дня, как я очнулся.
Все как в тумане – лица врачей, их монотонные голоса, пикающие датчики над головой. Отец был здесь. Даже плакал. Я никогда не видел его слез, даже когда мама умерла.
Его боль – как удар, но я не хочу его жалости. Мать Саши тоже приходила, обнимала, шептала, что я должен держаться. Но я ждал другую.
Сашу. Мою Сашу. Ее голубые глаза, ее голос, ее тепло, которое могло вытащить меня из этой проклятой койки. Но она не пришла. Ни разу.
– Где Саша? – спрашиваю в который раз, голос хрипит, как у пьяницы после недели запоя.
Смотрю на Вику, которая сидит слишком близко, ее духи душат, как петля. Она отводит взгляд, губы кривятся в этой ее фирменной улыбке – той, что всегда скрывает ложь.
– Егор, тебе нужно отдыхать, – начинает она, но я не даю ей договорить.
– Я спросил, где Саша?! – рявкаю я, голос срывается, ребра ноют от напряжения. – Хватит твоих игр, Вика! Где она? Почему ее нет? Что ты ей сказала?
Глаза темнеют, но она не отвечает. Вместо этого поправляет подушку, как будто это может меня успокоить. Кровь кипит, ярость рвется наружу, как зверь из клетки.
Она знает. Знает, где Саша, знает, почему ее нет, но молчит.
– Уйди, – цежу сквозь зубы, сжимая кулаки под одеялом. Ногти впиваются в ладони, но боль не помогает. – Убирайся, Вика! Мне не нужна твоя забота, твои слова, твой чертов ребенок!
Лицо девушки меняется. Улыбка исчезает, глаза блестят от слез. Настоящих? Или это очередной спектакль? Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не хочу слышать. Не хочу ее лжи, ее манипуляций.
Я хочу Сашу. Только Сашу.
– Егор, пожалуйста. Я здесь ради тебя. Ради нас. Я жду твоего ребенка. Мы…
– Заткнись! – кричу я, ярость взрывается, как граната.
Хватаю с тумбочки стакан, пачку салфеток, все, что попадается под руку, швыряю в сторону. Стакан разбивается о стену, осколки звенят по полу. Рывком выдергиваю иглу из вены, кровь течет по руке, но мне плевать.
– Убирайся! Я не хочу тебя видеть! Уйди!
Вика вскакивает, лицо бледнеет, глаза полны слез. Она отступает к двери, руки дрожат, но я не чувствую жалости. Только гнев. Только боль. Она уходит, почти бежит, дверь хлопает за ней. Тишина в палате становится невыносимой, только пикание монитора и мое рваное дыхание.
Дверь распахивается, вбегает медсестра, видит кровь на моей руке, осколки на полу, качает головой.
– Что вы творите? – шипит она, хватая шприц из металлического лотка. – Лежите спокойно, сейчас сделаем укол.
– Не надо, – рычу я, но она не слушает.
Холодная игла впивается в плечо, почти сразу тело становится тяжелым, мысли мутнеют. Я хочу сопротивляться, хочу встать, побежать к Саше, но веки тяжелеют, и я проваливаюсь в вязкую, темную пустоту.
Когда я открываю глаза, в палате тихо. Новая жена отца сидит на стуле, ее руки сложены на коленях. Она смотрит на меня с тревогой, но улыбается, когда замечает, что я очнулся.
– Егор, милый, как ты? – Голос мягкий, но в нем та же фальшивая нота, что и у всех, кто приходит сюда. – Тебе нужно отдыхать. Врачи говорят, ты должен беречь силы.
– Где Саша? – слова вырываются сами, хотя язык ватный от успокоительного. – Почему ее нет?
Светлана вздыхает, отводит взгляд. Ее пальцы теребят край свитера, и я знаю, что она сейчас соврет. Или скажет полуправду, что еще хуже.
– Саша занята, Егор, университет, занятия… Она обязательно зайдет, как только найдет время.
Занята. Это слово, как пощечина.
Саша, моя Саша, которая шептала мне, что я – ее все, занята?
Не верю. Не хочу верить. Но ее нет, и это реальность, которая режет глубже и больнее, чем было в той аварии. Закрываю глаза, пытаясь вспомнить ее лицо, но вижу только Вику, события перед поездкой.
Ее слезы, ее слова о ребенке. Тест. Открытка: «Поздравляю, ты станешь отцом». Эта мысль, как яд, отравляет каждую клетку в моем теле.
Пытаюсь пошевелить ногами, но они нехорошо слушаются. Вчера я подслушал врачей в коридоре. «Травма позвоночника», «возможный паралич», «шансы невелики».
Эти слова – как приговор. Инвалид. Я могу остаться калекой. Не ходить, не бегать, не держать Сашу в объятиях. Не целовать ее, не чувствовать ее тепло. Боль в груди становится невыносимой, сжимаю кулаки, хочу чувствовать боль.
– Егор, ты должен отдыхать и набираться сил, – повторяет Светлана, но я не слушаю.
Я не хочу отдыхать, не хочу сил. Зачем они мне, если рядом нет ее?
Я хочу Сашу. Хочу знать, почему она не здесь. Узнала ли она про Вику? Про этот чертов тест? Думает ли, что я предал ее? Эта мысль хуже всего. Я представляю ее глаза, полные боли, губы, дрожащие от слез. Она не простит меня. Не сможет. А я не смогу жить без нее.
– Почему она не приходит? – шепчу я, голос ломается. – Она знает? Про Вику? Про… ребенка?
Светлана замирает, ее лицо бледнеет. Женщина открывает рот, но молчит, и это молчание – как подтверждение. Саша знает. И поэтому не здесь. Поэтому оставила меня одного в этом аду, где я задыхаюсь без нее.
Отец заходит позже, его шаги тяжелые, лицо осунувшееся. Он садится на стул, молчит, смотрит в пол. Мы всегда так общались – через молчание, через взгляды. Но сейчас мне нужны ответы, а не тишина. А вот мачеха, видимо, была не в курсе.
– Пап, – голос хрипит, как ржавый механизм, – что с Сашей? Где она?
Он поднимает глаза, и в них столько боли, что я хочу отвернуться. Но он не отвечает. Только качает головой, как будто я спросил что-то, на что нет ответа. Его молчание – как нож в сердце. Он знает. Все знают. Но никто не говорит.
– Пап, скажи, – цежу сквозь зубы, и ярость снова накатывает, как волна.
– Егор, хватит, – голос резкий, как удар хлыста, – ты должен думать о себе. О восстановлении. Врачи говорят…
– К черту врачей! – кричу я, монитор над головой