Я ненавижу ее, но уже за малодушие.
Дверь снова открывается, и я вздрагиваю. Макс. Его лицо – смесь беспокойства и растерянности. Он заходит, оглядывается, видит меня у раковины:
– Саш, ты в порядке? Что случилось? Ты просто убежала…
– Я хочу домой.
– Я отвезу.
– Не нужно, я сама.
– Но…
– Я сказала, не нужно!
Повышаю голос, но мне совсем не стыдно, теперь я вижу его насквозь. Как же хорошо иногда оказаться в ненужном месте, можно узнать много интересного.
– Если это спор, Макс, я раздавлю тебя, – цежу сквозь зубы.
Он хочет что-то сказать, в глазах непонимание, но я настроена серьезно, я больше не овца, которую можно водить на привязи.
– Саша…
– Будем считать, что ты меня услышал. Прощай.
Ухожу, гордо вскинув голову, внутри меня все еще адская боль, но в голове ясные мысли. Я знаю, где и с кем хочу сейчас быть. Хватит страдать и жалеть себя, пришло время бороться за свое счастье, пусть даже это будет целый мир.
Глава 40 Егор
Больница пахнет стерильностью и безнадежностью. Этот запах въелся в меня, как будто я сам стал частью этих белых стен, пропитанных хлоркой и чужими страданиями. Лежу, глядя в потолок, где трещина, тонкая, как паутина, тянется от угла к люстре.
Я уже знаю каждый ее изгиб, каждую шероховатость, потому что это единственное, на что я могу смотреть, когда сон не приходит. А он не приходит почти никогда.
Только короткие провалы в забытье, где я вижу Сашу. Ее глаза, улыбку, волосы, которые пахнут ветром и свободой. Но каждый раз я просыпаюсь, и ее нет.
Только трещина на потолке. Только тишина, нарушаемая писком монитора и шагами медсестер за дверью.
Я не сплю. Не могу.
Мысли о ней как нож, который я сам вгоняю себе в грудь, снова и снова. Почему она не приходит? Я жду ее каждый день, каждый час, каждый чертов вдох.
Жду, что дверь откроется, и она войдет – с нежной улыбкой, с голосом, который всегда звучал так, будто она готова спорить с целым миром. Но дверь остается закрытой.
Тишина глушит все, кроме боли в ногах, которые я практически не чувствую, и боли в сердце, которое, кажется, еще бьется только потому, что не знает, как остановиться.
Отец обещал принести новый телефон. Мой разбился в той проклятой аварии, вместе с машиной, вместе с моей жизнью. Он клялся, что привезет, но каждый раз у него находится причина: дела, работа, встречи.
«Егор, ты же понимаешь, я занят», – говорит он, я киваю, потому что сил спорить нет.
Но я не понимаю.
Хочу позвонить ей, написать, услышать голос, даже если она крикнет, что ненавидит меня. Хочу сказать, что я не предавал ее, что Вика – это ошибка, ловушка, которую я сам себе устроил.
Но телефона нет, а Саша не приходит.
С каждым днем я все больше убеждаюсь, что она ушла навсегда. Бросила меня, не разобравшись, не спросив. Может, Вика что-то ей сказала. Она умеет.
Вика приходит почти каждый день. Сидит у кровати, держит мою руку, говорит о ребенке. Ее голос мягкий, слишком мягкий, как будто она боится, что я разобьюсь, если она скажет что-то не так.
Но я вижу ее насквозь. Вижу, как она отводит глаза, когда я спрашиваю о Саше. Вижу, как ее губы дрожат, когда она говорит о нашем будущем, о ребенке, которого я даже не уверен, что хочу.
Она плачет, чуть что – слезы, как по команде, я молчу, потому что не могу кричать на нее. Не могу, потому что она носит моего ребенка, и это единственное, что держит меня от того, чтобы выгнать ее.
Но иногда я срываюсь. Вчера кричал, пока голос не сел, пока медсестра не вбежала, думая, что мне хуже.
– Почему ты здесь, Вика? Зачем тебе это? Зачем тебе ятакой? Я же не твой! – орал, а она только плакала, шептала, что любит меня, что мы будем семьей.
Семьей. Слово, от которого меня тошнит, потому что семья – это Саша, а не она.
Доктор был сегодня утром. Седой, с усталыми глазами, он говорил о еще одной операции:
– Егор, это твой шанс. Без нее ты не встанешь. Но восстановление будет долгим, тяжелым. И тебе нужно желание. Ты должен хотеть жить.
Я смотрел на него, молчал. Желание? Какое желание, когда жизнь – это больница, Вика и пустота, где должна быть Саша?
Он ушел, покачав головой, а я остался лежать, глядя в ту же трещину. Желания нет. Есть толькоона, в моей голове, в моих снах, в каждом ударе сердца, которое все еще бьется, несмотря на все.
Закрываю глаза, пытаюсь провалиться в сон, потому чтотамона есть. Там я могу ее увидеть, почувствовать. Сон приходит, тяжелый, как туман, и я вижуее.
Саша.
Она стоит у окна, свет падает на волосы, они сияют, как будто сотканы из солнца. Она поворачивается, улыбается, так привычно и открыто.
– Егор, – шепчет, голос – как музыка, как спасение.
Подходит ближе, садится на край кровати, чувствую тепло ее руки. Она касается моего лица, пальцы скользят по небритой щеке, по вискам, ощущаю, как слеза – моя слеза – стекает по коже, горячая, жгучая.
Девушка наклоняется, ее губы касаются моих, мягкие, нежные, и я тону в этом поцелуе, как в реке, которая уносит все боли, все страхи.
– Я здесь, – шепчет она, а я не хочу просыпаться.
Не хочу возвращаться в эту палату, в эту жизнь, где ее нет. Цепляюсь за нее, за этот сон, за тепло, потому что это единственное, что держит меня на плаву.
Но реальность врывается, как холодный ветер.
Открываю глаза, и она здесь. Саша.
Не сон, не видение – она.
Ее лицо над моим, глаза полны слез, они капают мне на кожу, горячие, как мои собственные. Моргаю, не веря, думая, что это все еще сон, что мой разум играет со мной, как с дураком.
Но она здесь. Ее пальцы дрожат, касаясь моего лица, ее губы шепчут:
– Егор, я люблю тебя.
Чувствую, как мое сердце, которое я думал, было уже мертвым, оживает, бьется, как будто хочет вырваться из груди.
– Саш, – хриплю я, голос