Макс тянет меня на танцпол, музыка врывается в меня, ритм захватывает, начинаю двигаться. Руки поднимаются вверх, волосы падают на лицо, я качаю головой, позволяю телу вести себя.
Макс танцует рядом, его движения уверенные, его улыбка – как броня. Она защищает меня. От боли. От прошлого. От Егора.
– Классно двигаешься, – кричит, перекрывая музыку, я смеюсь, хотя не чувствую радости.
Я просто хочу забыть. Хочу, чтобы этот ритм, этот шум, этот момент забрали у меня все.
Макс подходит ближе, его руки ложатся на мою талию, я замираю. Прикосновение теплое, но оно неправильное. Не такое, как…
Стискиваю зубы, прогоняя мысль. Не думать. Не вспоминать. Прижимаюсь к нему ближе, заставляя себя улыбаться. Руки Максима скользят по моей спине, притягивают к себе, чувствую его дыхание на своем виске.
Это должно быть приятно. Это должно быть легко. Но вместо этого в моей голове вспыхивают воспоминания.Егоруки.Егогубы.Егоголос, шепчущий: «Саша, я люблю тебя».
Закрываю глаза, качаю головой, танцую быстрее, яростнее, как будто могу стряхнуть эти образы.
– Ты невероятная, – говорит Макс, голос низкий, почти интимный, его губы оказываются у моего уха.
Заставляю себя улыбнуться, но внутри все кричит.
Это неон. Неон.
Я хочу, чтобы это было легко. Хочу, чтобы это было правильно. Но это не так.
И тогда он целует меня. Его губы касаются моих, мягкие, теплые, это… как удар молнии. Мое тело замирает, сердце останавливается, а потом взрывается болью.
Это не Егор. Не его вкус, не его запах, не его руки, которые знали, как держать меня так, чтобы я чувствовала себя целой. Отталкиваю Макса, руки дрожат, глаза горят.
– Саш, ты чего? – Голос Максима растерянный, но я не могу ответить.
Разворачиваюсь и бегу, протягиваясь через толпу, задыхаясь от воздуха, который пахнет чужими телами и алкоголем. Туалет как спасение. Вываливаюсь в кабинку, падаю на колени перед унитазом, и меня рвет.
Пиво, горечь, слезы – все смешивается, выливается из меня, как будто я могу избавиться от боли. Но она остается. Она всегда остается.
Встаю, шатаясь, подхожу к раковине. Холодная вода обжигает лицо, но не смывает слезы. Смотрю в зеркало, и там – не я. Не та Саша, которая смеялась с Егором, которая верила в любовь, которая думала, что он – ее навсегда.
Эта Саша – с красными глазами, с дрожащими губами, с сердцем, разбитым на куски.
Не хочу быть такой. Не хочу быть слабой, не хочу любить. Но я люблю. Люблю его так сильно, что это убивает. А он не любит меня. Он с Викой. С их ребенком. С их будущим, в котором для меня нет места.
Бью кулаком по зеркалу, не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать боль. Слезы текут, и я не могу их остановить. Кричу, тихо, беззвучно, потому что кричать громко нельзя – меня услышат.
Услышат, какая я слабая. Какая я сломленная. Я не хочу быть такой. Я хочу быть сильной, холодной, той, кто живет ради себя. Но не могу. Потому что я люблю его.
Люблю так, что это как нож в сердце, каждый день, каждую секунду.
Я прислоняюсь лбом к холодной плитке стены, пытаясь унять дрожь. Слезы жгут глаза, горло сдавливает, и я задыхаюсь от собственного бессилия. Зеркало напротив отражает чужое лицо – бледное, с размазанной тушью, с глазами, полными боли.
Дверь туалета скрипит, и я вздрагиваю. Быстро ныряю обратно в кабинку, захлопываю дверь и защелкиваю замок. Шаги. Голоса. Женские, звонкие, с ноткой насмешки.
Я прижимаюсь к стене, стараясь дышать тише, хотя сердце колотится так, что, кажется, его слышно через дверь. Они смеются, их голоса переплетаются, и я узнаю один из них, но не могу вспомнить, чей она. Второй голос совсем незнакомый, но тон такой же ядовитый, как у первого.
– Ну что, Вика своего добилась, – говорит первая девушка, голос сочится злорадством. – Егор даже неходячий ей нужен, представляешь? Из принципа. Она же всегда хотела его под себя подмять.
Замираю, дыхание перехватывает. Егор. Неходячий. Эти слова как удар в грудь. Я знала, что он в критическом состоянии, но что он… что все до такой степени плохо, я не хотела слышать и знать.
Стискиваю зубы, чтобы не издать ни звука.
– Серьезно? – В голосе второй девушки удивление и восхищение. – Она реально такая? Ну, Вика, конечно, мастер. Но, знаешь, она его все равно бросит. Как только надоест. Он же теперь калека, кому он нужен? Точно не Вике.
Смех. Их смех, как нож, режет меня изнутри. Прижимаю руку к груди, пытаясь унять боль, которая разрастается, как пожар.
Егор. Калека. Вика. Бросит. Эти слова крутятся в голове, и я чувствую, как к горлу снова подступает тошнота. Сжимаю губы, чтобы не закричать, не выдать себя. Они не должны знать, что я здесь.
– А эта его сестричка, Саша, – продолжает первая, и мое имя из ее уст звучит как плевок. – Видала, как она с Максом тусит? Он небось поспорил с кем-то, что эту простушку уложит в постель. Ну, серьезно, кто на нее всерьез позарится? Она же как мышь серая, только и делает, что по Егору сохнет, все о них давно знают.
Вторая девушка хихикает, чувствую, как пол уходит из-под ног. Простушка. Спорил. Макс.
Прижимаю руку ко рту, чтобы не зарыдать. Меня снова рвет, прямо в унитаз, пиво и желчь обжигают горло, но я не могу остановиться. Слезы текут по щекам, наконец слышу, как их шаги затихают, а дверь снова скрипит. Они ушли.
Сижу на полу, прижавшись к стене, дрожа, как в лихорадке. Их слова – как яд, который я не могу вытравить. Егор. Неходячий. Вика, которая добилась своего, но бросит его. Макс, который, возможно, играет со мной.
Не знаю, чему верить, но каждое слово, как осколок стекла, впивается в сердце. Я не хочу быть этой Сашей – слабой, сломленной, той, что любит до безумия, до боли. Но я не могу остановить эту любовь. Она сидит во мне, как кость в горле, и я задыхаюсь.
Заставляю себя встать, подхожу к раковине, снова умываюсь. Холодная вода не помогает, но я все равно тру лицо, как будто могу стереть эту боль, эту слабость. В зеркале все та же