– Ты про грудь, что ли?
– Про нее самую. Говорил, что на это в некоторых сказках делался особый упор.
– Да-а, читал. Так разве я отказался? – пожал плечами Кузьмич и неожиданно спросил: – Ты узнала строчку из песни?
– Какую строчку?
– «Вся в песке и в губной помаде…» В оригинале – «вся в слезах и губной помаде…»
– Что-то было такое давно, не помню. Как-то слышала. Песня из девяностых, кажется.
– Почти угадала, – Кузьмич одобрительно кивнул.
– Кстати, она мне понравилась.
– Еще бы. Это стихи Вознесенского «Первый лед». А знаешь, когда они были написаны?
– Нет, конечно.
– Аж в пятьдесят девятом году. И до Осина, которого ты, видимо, и слышала, ее пели и не раз. А мне как-то попалась первая версия. Под нее топиться хорошо, такая депрессуха. Потом еще ансамбль, названия не помню, на нее покусился. Но и тогда композиция никому не запомнилась. Все было как-то невнятно и тоскливо. А Осин положил стихи на свою музыку в девяносто третьем году и сделал песню хитом. И вот теперь скажи мне, кто из них оказался талантливее?
– Удачный выстрел не очень меткого стрелка, – пожала плечами Кира. – Другие песни, как я понимаю, у Осина хитами не стали.
– Тоже вариант.
Самойлова за день набегалась так, что, когда легла в кровать, заснула почти моментально. Но неожиданно проснулась от звука бьющегося стекла. В предрассветной тишине звук был резкий и громкий. Однако это было не в доме, а где-то снаружи. Тут же где-то поблизости залаяли собаки. Но судя по басовитости, серьезные псы.
На всякий случай она поднялась и вышла в коридор. В доме все спали. Из-за двери Кузьмича кто-то храпел в три глотки. Двух удалось определить сразу – приятель и Чик. Третьей, по всей видимости, была Пипа.
«Нежная девочка», – усмехнулась про себя Самойлова.
В этот момент звон раздался снова. Псы на улице зашлись злобным лаем. Балконная дверь с вечера осталась приоткрытой, звук явно шел со стороны улицы.
Кира проскользнула на балкон. В доме Музалевского загорелся свет. Освещенные окна выхватили из темноты только небольшую часть участка. Перед крыльцом метались два крупных пса. Для Киры это было полной неожиданностью. Она и не знала, что у соседа, оказывается, были собаки.
«Откуда они вдруг взялись? – удивилась она. – До этого же никаких псов не было».
Спросонья соображала Самойлова довольно туго, да и не до живности было. Вся остальная улица тонула в темноте, увидеть что-то толком просто невозможно. Но она все же попыталась всмотреться в темноту. Вроде показалась какая-то удаляющаяся фигура. Но непонятно, мужчина это или женщина.
Муза вышел на крыльцо с фонариком и рявкнул на собак. Те замолчали и перестали крутиться перед воротами. Он открыл калитку, выглянул и посветил вдоль улицы в одну и в другую стороны. Но никого уже не было.
Кира решила остаться на своем наблюдательном пункте в ожидании развития событий. С некоторым опозданием в соседних домах тоже стал зажигаться свет. Кто-то выглянул из окна и прокричал:
– Что случилось?
– У кого окна бьют? – прилетело в ответ с другого края улицы.
Но Муза не собирался никому отвечать. Вернувшись на крыльцо, он постоял там несколько минут, а затем скрылся в доме.
Киру очень удивила такая реакция. «Почему он не стал звать соседей? Ничего им не ответил? Вообще ничего не сказал. Должен бы орать сейчас матом на весь поселок», – не могла понять она.
Стоять в полной темноте, да еще и на холоде было глупо. Еще одно представление закончилось, все угомонились.
Кира вернулась в комнату и с удовольствием нырнула под теплое одеяло.
Пока засыпала, версий родилось несколько. Возможно, Муза знал, кто это сделал, но решил его не выдавать и потому не стал выпускать собак. Судя по размерам, догнали бы и разорвали в два счета. Или просто не успел проснуться до конца и понять, что произошло. Или вообще решил, что стекла били не у него. А может, и правда, не у Миши, Самойловой это просто показалось? Не найдя ответа, незаметно для самой себя она опять погрузилась в сон.
Глава 5
Договорились залечь в кустах в семь утра. На сборы должно было хватить пятнадцати минут, но Кира неожиданно для себя проснулась еще до будильника. Она осталась лежать в кровати. Не бродить же по дому, как Офелия.
Когда тихо открылась дверь, Самойлова сделала вид, что спит. Но как только Кузьмич протянул руку, чтобы потрясти ее за плечо, она открыла глаза:
– Будем целоваться? – ехидно поинтересовалась она.
– А надо? – ответ был не менее ехидным.
– А не надо?
– Так ты же уже проснулась.
– Значит, ты меня так будил? «Спящую красавицу» использовал как инструкцию?
– Считай, что так.
– Ты, главное, «Царевну-лягушку» не читай. Народ пробовал. Вранье.
– Ладно, хватит острить. Поднимайся.
На этот раз был выбрана густая поросль сирени. В ней сидеть было еще более неудобно. Половину побегов поломали и вытоптали, пока устраивались. Жалко, конечно, но что делать.
До восьми периодически перебрасывались шепотом редкими фразами, но как пошел девятый час, напряженно замолчали. Однако наступила половина десятого, а потом и десять. Но человек с черным пластиковым мешком не появился. Население поселка стало выбираться из домов. Кто-то с ведрами пошел к колодцу, кто-то на прогулку с собаками.
Сидеть дальше не имело смысла. Выбрав момент, когда в поле зрения никого не было, Кузьмич с Кирой вылезли из засады и отправились домой.
Было утро и было тихо. Дети не орали, музыка не звучала. Пипа сидела и прислушивалась, что происходит за окном. Наверное, не верила своему счастью – детей увезли, и ее не отдадут им на растерзанье. Иногда она, правда, недовольно урчала, как желудок. Но делала это скорее так, для видимости. Чик же оставался верен традиции – дрых на коврике с таким видом, как будто до этого сутки нес вахту где-то на границе. Во сне он активно перебирал лапами и лаял. Правда, издаваемые звуки больше походили на невнятное бульканье.
Кира с приятелем устроились на кухне. Ратай и Кирилл еще не вернулись, а для появления Зины было рано. Так что разговору ничего не мешало.
– Ну и? Какие идеи? – начала Самойлова.
–