– Тяжелые времена настали? – она приподнялась на локте и с любопытством взглянула на него.
После подаренной картиныBanksy такой услышать было довольно странно.
– В каком-то смысле да. Работы не было. Полез с диггерами исследовать подземные реки…
– И охота тебе была по канализации лазать. Там же вонища небось такая, глаза выедает.
– Ничего подобного. Там ничем не пахнет. Просто течет река по трубе и все.
– И при чем здесь блошиный рынок?
– Так мы много чего там поднимали: ключи, монеты, пуговицы. В общем, всякий мелкий хлам. Потом на барахолке продавали. Тогда-то Ратай ко мне и подошел.
– И он вот так просто приглашает к себе человека, да еще с компанией, с которым познакомился случайно? Большой оригинал в таком случае.
– Сильно упрощаешь. Мы после этого довольно много общались, а еще я ему как-то помог в одном вопросе, ну и стали приятельствовать.
– Чем занимается?
– Точно не знаю. Вроде адвокат.
– По каким делам?
– Не интересовался. Бог миловал.
– А что он за человек?
– Нормальный мужик, – пожал плечами Кузьмич. – Что-то смущает?
– Да. С тобой все понятно. Тебя пригласили по старой дружбе. Нас-то он зачем принимает? Вот ты бы стал звать к себе в гости незнакомых людей?
– Нет.
– Вот видишь…
– Только это я. А ему, видимо, необходимо общество.
– Зачем?
– Думаю, привычка. Он как-то обмолвился, что пока была жива жена, постоянно у них кто-то гостил. Но когда та умерла, Ратай со всеми прервал отношения. Знакомые постоянно напоминали о супруге. Гости исчезли, а потребность в общении осталась. Вот он и ищет новые лица. А вы с Кириллом – не самый плохой вариант.
– Буду считать это комплиментом.
Киру не очень убедило такое объяснение, но было понятно, что другого ждать не стоит.
– Слушай, ну и что ты думаешь насчет этого мужика со свиными головами?
– А что тут думать? Ратай и Музалевский ему чем-то насолили, вот он им кровь и портит.
– Я тоже так подумала. Давай Ратая спросим, кто это?
– Я спрашивал, он не знает.
– И что, даже никого не подозревает?
– Нет.
– А Муза?
– Что Муза?
– Муза на кого думает?
– Я с ним не разговаривал.
– Ну понятно, что не ты. Я имела в виду Ратая.
– Так он до сегодняшнего утра и не знал, что соседу тоже такое счастье прилетает.
– А головы он убирал?
– Да.
– А почему нам ничего не сказал?
– Не хотел на этом акцентировать внимание. Ему самому эта история очень неприятна.
– Ну ты хоть узнал, давно это началось?
– Чего-то не сообразил. Но как я понял, это уже не в первый раз.
– Ну раз так, то надо теперь залечь в каких-нибудь кустах на перекрестке и узнать, куда он девается, когда сворачивает за угол. Завтра ты со мной?
– Придется. Как я тебя одну брошу, когда ты у нас след взяла, – усмехнулся Кузьмич.
Самойлова довольно кивнула и опять раскинулась на траве. Живописные облака начали розоветь, а небо принимать цвет нежного персика. Все вокруг дышало такой благостью, что вдруг нестерпимо захотелось спросить, будет ли когда-нибудь продолжение того утреннего волшебного поцелуя. И вообще, где все те глубокие отношения, о которых писали русские классики? Любовь, томленье, прорастания друг в друга пуповиной и прочие прелести полноценных отношений между мужчиной и женщиной. Правда, пастораль не располагала к излишней витиеватости. Поэтому Кира решила задать простой вопрос: «Ты меня любишь?»
Она уже открыла рот, но Кузьмич вдруг заметил вдалеке группу людей и стал всматриваться. Кира тоже поднялась с травы и увидела приближающуюся компанию любителей возлияний на свежем воздухе. Ту, что проходила несколько часов назад мимо ворот Музалевского.
Вскоре толпа приблизилась. По раскрасневшимся лицам и громким голосам стало понятно, что алкотур удался на славу – в пакетах гремели уже пустые бутылки, а походка участников потеряла твердость. Впереди бежала русская борзая, мокрая по самые уши и в песке. На лбу у нее отчетливо виднелся след красной губной помады.
– Кто же тебя так расцеловал? – обратилась Кира к собаке, которая подбежала поздороваться.
– «… вся в песке и в губной помаде перепачканное лицо…» – пропела нетрезвым голосом та самая женщина в боевом наряде и громко расхохоталась своему экспромту.
Девушка заметила на ее полных губах остатки вызывающе яркой помады. Нетрудно было догадаться, кто сделал такой оттиск на белой шерсти. Ну что ж, как бы ни была вульгарна эта женщина, одно положительное качество Кире у нее обнаружить удалось – та любила собак. Иначе стала бы она целовать грязную и мокрую борзую?
Самойлова мельком взглянула на нее и неожиданно поняла, что та ей чем-то нравится. Наверное, внутренней свободой, которая была лишена условностей и рвалась наружу.
Инфернальная брюнетка вплотную подошла к художнику и взглянула на холст.
– Фу, какая страшная баба! – высказала она свое оценочное суждение. – Ты лучше меня нарисуй. Могу позировать голой.
В подтверждение своих слов она выразительно тряхнула впечатляющим бюстом, отчего многочисленные кулоны и цепочки мелодично звякнули.
– Раздевайтесь, – невозмутимый, как окружающий пейзаж, предложил Кузьмич, не переставая размешивать краску на палитре, добиваясь нужного оттенка.
Кира внимательно посмотрела на колоритную фигуру, оценила по достоинству ее выдающиеся формы и пришла к интересному выводу. Судя по рассказам Кирилла о древнерусских преданиях, она бы могла быть идеальной моделью для кузьмичевской русалки. Вблизи своими габаритами дама напоминала уже не парус, а комод «бомбе».
Фам фаталь изучила собеседника с головы до ног и плотоядно ухмыльнулась.
– Тебя бы откормить и приодеть, приличный мужик бы получился, – сообщила она со знанием дела.
В этом наблюдении была своя доля правды. Комплекцией приятель Киры действительно напоминал штатив от фотоаппарата, а по части обмундирования – вообще была отдельная история.
– Пошли-пошли, – кто-то из компании начал толкать брюнетку в спину. – Опять прилипла. Давай не нарывайся.
– Зря ты отказался от ее предложения, – заметила Самойлова, когда компания удалилась на приличное расстояние. – Дама могла бы стать твоей музой.
– Почему музой?
– Ну как же? Братец нам с Ратаем целую лекцию прочел о том, какими в русских поверьях были русалки, как их представляли и на Юге России, и на Севере. Особенно