Моппл попытался втянуть бока. Колоть стало меньше. Он выдохнул и вновь почувствовал, как острое впивается в кожу. Паника подступила совсем близко. Моппл чувствовал ее затылком, словно хищного зверя, и от невозможности развернуться становилось только хуже. Он вытечет, еще хлеще, чем Сэр Ричфилд, и все забудет, даже зачем полез через эту дыру. И он жалко застрянет тут навечно и умрет от голода. От голода! Он, Моппл Уэльский!
* * *
Отелло полночи провел снаружи, на лугу, мокрый до нитки и дрожащий от возбуждения. Вернется ли он? С того момента, как Отелло увидел Сэра Ричфилда, он тайно на это надеялся. И опасался. Теперь это случилось. Воспоминание о запахе все еще висело в ноздрях Отелло, сбивающее с толку, безошибочное. Мысли кружились в рогах, как клубы тумана. Радость, обида, ярость, тысяча вопросов и покалывающее замешательство.
Но Отелло научился унимать вихрь в голове. Сквозь влажный туман он повел носом в сторону загона: потная нервозность и кисловатый запах смятения. Стадо одолело беспокойство. И не без оснований: даже Отелло сегодня было не по себе от тумана.
Ричфилд все еще не выпустил овец из сухого загона. Тем лучше. Отелло спросил себя, почему вожак принял такое решение. Ричфилд знал, кто приходил на выгон прошлой ночью? Пытался ли он скрыть это от других овец? Но почему?
Черный баран на секунду задумался, какое выбрать направление. Наименее вероятное, конечно же! Он поскакал к утесу. Ночной дождь и туман уже смыли все запахи. Отелло слегка наклонил голову и начал искать глазами следы, как, вероятно, поступил бы любой человек. Ему стало немного стыдно.
«Почти глухой и без обоняния, – услышал он знакомый ехидный голос у себя в голове. Голос из воспоминаний, сопровождаемый шелестом крыльев черных воронов. – Если хочешь знать, что знают двуногие, тебе нужно подумать, чего они не знают. Для них имеет значение лишь то, что видит глаз. Они знают не больше нашего, они знают меньше, и поэтому их так сложно понять, но…» Отелло потряс головой, чтобы отогнать голос. Хорошие советы, бесспорно, бесценные советы, но голос вечно начинал несвязный монолог, а Отелло нужно сосредоточиться.
В одном месте земля была не только размякшей, но еще и разрытой. Наверное, Мисс Мапл. Он бы не оставил после себя такой беспорядок. Отелло искал подсказку. Чуть дальше он увидел кривую сосну, единственную в округе. Вечнозеленые филодендроны, хранители секретов, мудрость корня. Сосна манила Отелло.
Он кружил вокруг несчастного деревца так долго, что от его взглядов оно начало пристыженно клониться в сторону. Ничего необычного. Кроме дыры, конечно, но Отелло не обращал внимания на истории, которые рассказывали о дыре. Дыра начиналась прямо у корневой системы сосны и наискосок шла прямо через скалы. День и ночь море ревело, бурлило, клокотало, язвительно хохотало из глубин. Считалось, что в полнолуние оттуда выползали морские твари и тянули свои скользкие пальцы к загону. Но Отелло понимал, что переливчатые линии, появлявшиеся на деревянных стенах к утру, на самом деле – следы слизи от ночных улиток. Остальные овцы это, в принципе, тоже понимали. Им просто нравились истории. В такие дни возле сосны можно было встретить трех-четырех особо удалых ягнят, внимавших звукам из дыры в благоговейном страхе.
Теперь и Отелло всматривался в глубину, впервые в жизни с неким интересом. Отвесный спуск, без сомнений, но не слишком отвесный для человека, умеющего пользоваться руками, и не слишком отвесный для отважной овцы. Отелло колебался. «То, что при первом пережевывании не понравилось, при десятом не будет лучше! – нашептывал голос. Баран не двигался с места, так что голос нетерпеливо добавил: – Ожидание кормит страх». Но Отелло не слушал. Он как завороженный смотрел на что-то черное и блестящее у себя под ногами. Переливчатое перо, черное и безмолвное, словно ночь. Отелло хмыкнул. Он еще раз повернул голову в сторону загона, а потом исчез в дыре.
* * *
В одночасье Моппл оказался на свободе, тяжело дыша и дрожа всем телом. Бока ныли от ссадин, где-то в теле засела острая колющая боль. Для успокоения Моппл произнес самое сложное, что ему когда-то приходилось учить: «Операция «Полифем»«. Джордж иногда так говорил, но еще ни одна овца не поняла, что это значит. Однако Моппл относился к тому редкому типу овец, которые могли запоминать непонятные вещи. После этого он почувствовал себя смелее и даже немного решительнее.
Моппл повернул голову, чтобы не без гордости оглядеть маленькую дырочку, из которой он, Моппл Уэльский, только что вылез. Но деревянная стена загона уже исчезла в тумане. Сегодня стоял особенно плотный туман, такой густой и толстый, что Моппл едва не попробовал его на вкус. Он удержался от искушения и вместо этого отщипнул немного травы.
Для Моппла туман не был проблемой. В тумане хуже видно, это правда, но Моппл и без того плохо видел. Его больше беспокоило, что в ноздри попадают жемчужные капельки воды и потому обоняние притупляется. Но в целом в тумане Моппл чувствовал себя в безопасности. Он представлял, будто шагает сквозь легкую как перышко шерсть гигантской овцы, и это была приятная мысль. Он беззаботно пасся дальше. Теперь он был уверен, что его первая причина уж точно уважительная. Моппл любил туманную траву с чистым, словно капля росы, вкусом, с которой смыло все посторонние запахи. Мисс Мапл можно поискать и позже, возможно, ее даже привлекут пощипывающие звуки его трапезы. Он рысцой метался туда-сюда, пока чувство голода немного не отступило.
Внезапно нос наткнулся на что-то твердое и холодное. Моппл в ужасе отпрыгнул на всех четырех ногах одновременно. Но теперь он не видел, что его испугало. Моппл колебался. В конце концов любопытство победило. Он шагнул вперед и с опаской взглянул на землю. Там лежала лопата, вокруг которой Том О’Мэлли собрал человеческое стадо. Лопату воткнули недостаточно глубоко, так что она накренилась и в конце концов упала. Моппл глядел на нее со злостью. Человеческим приспособлениям место в сарае, а не на лугу. Но эта лопата пахла не так, как другие человеческие приспособления, – потными ладонями, злостью и колющими предметами. На этой лопате еще висело мимолетное воспоминание о человеческом запахе, но вообще она пахла гладко и чисто, как влажный голыш.
Но если принюхаться, то воспоминание постепенно становилось более отчетливым, резким, приобретало очертания. Мыльная вода, запах виски и