Они прошли мимо ящика. Джудит ничего не сделала. Побоялась. Вдруг, если не получится, он вернется в спальню мальчика…
Дверь из кухни на улицу была открыта.
– Пожалуйста, не убивайте меня! – взмолилась Джудит.
Мужчина не ответил, но она почувствовала пониже спины его руку, направляющую ее в темноту за дверью.
Выйдя из дома, Джудит услышала шум мотора приближающейся машины, который тут же оборвался.
Это было, как она сама считала, единственное чудо в ее жизни. В тот день последний пациент мужа не пришел на прием, так что он вернулся домой на полчаса раньше. И вот она стоит здесь, тридцать лет спустя, уже имея внуков и артрит.
Злоумышленник услышал, как открылась входная дверь, выругался и убежал. Муж обнаружил Джудит на кухне: она лежала на полу, вцепившись в кафельную плитку. Сын спал наверху. Камень так и не нашли.
Что после этого изменилось в ее жизни? Джудит точно не знала. Вероятно, это были очевидные вещи. Она больше не укладывала сына спать. Не могла оставаться дома одна. Муж, теперь уже покойный, земля ему пухом, изменил график работы. Он так и не сумел сделать карьеру, не достиг высокого положения в больнице, потому что все время был нужен дома.
Ну и не только это, конечно. Кто мог знать, что все так обернется? Во время беременности Джудит постоянно чувствовала себя беззащитной, а после нападения незнакомца это чувство преследовало ее потом всю жизнь, и она никак не могла успокоиться и расслабиться. В первый раз выйдя из дома одна, она стояла на платформе в Брокли в наступающей темноте ни жива ни мертва, не в силах нажать на кнопку, открывающую дверь вагона. С тех пор Джудит редко совершала такие попытки. Она замучила сына, постоянно опекала мальчика, не давала ему дышать свободно. Однажды на спортивном празднике она потеряла его из вида минут на пять, не больше. И упала в обморок прямо на стадионе. Сыну было тогда ужасно стыдно. А в подростковом возрасте он вообще возненавидел мать.
После того как нападения Насильника участились, они уехали из Лондона. Потеряли много денег на переезде, но это ведь только деньги.
Эдвард посмотрел на Изабель. Та побледнела и притихла. Он протянул руку, но она легонько покачала головой, не глядя на него. Джудит Ковингтон оторвалась от бумаг и повернулась к мужчине, сидевшему на скамье подсудимых, улыбнувшись печально и медленно, как будто ей стоило большого труда приподнять уголки губ.
– Я хотела бы сказать вам, мистер Вуд, что после встречи с вами превратилась в трусиху. Такой мой сын и знал меня всю жизнь – маленькой, испуганной женщиной. Вы не убили меня и не изнасиловали, мы благополучно пережили ваше нападение. Я благодарю Небеса за это. Но видит Бог… Наверное, это покажется пустяком, однако до встречи с вами моя жизнь была куда как веселее.
Изабель
Март 1991 года
Больше я не разговаривала с Эдвардом вплоть до самых пасхальных каникул. Встречалась с химиком, и он был довольно мил. Писала бездарные рефераты по романтизму и сатире. Элисон рассказывала мне, что в Оксфорде все в порядке, Эдвард выдает на семинарах толковые лаконичные комментарии и навещает свою подружку в Бристоле. По вечерам я порой напивалась так, что ничего не видела. Я переспала с двумя мужчинами, и химика среди них не было, но мало что почувствовала и с тем и с другим. Я не думала в эти моменты об Эдварде, не желая сдаваться ему, полагаясь лишь на старые, проверенные временем фантазии, но в каком-то смысле это было все равно что остаться одной. Иногда я просыпалась в обнимку с этим ужасным оксфордским медведем и зашвыривала его в угол через всю комнату. Каждый раз, проходя по лестнице, я смотрела на телефон, ожидая, что тот зазвонит. «Твой парень тебя бросил?» – спросила как-то раз одна второкурсница. Я хотела было написать ему, но те письма, что рождались в моей голове, получались напыщенными и полными жалости к себе: «Мне нравится говорить с тобой больше, чем с кем-нибудь другим. Встретив тебя, я почувствовала, что это важная встреча. Я скучаю по тебе». Наверное, я начиталась произведений романтиков.
Эдвард позвонил в дом моих родителей в первый же день пасхальных каникул.
– У меня к тебе предложение, – сказал он так, будто мы с ним созванивались постоянно.
А я точно таким же тоном ответила:
– Не рановато ли?
Бабушка Эдварда умирала. Бо́льшую часть семестра он мотался в Уитли-Бей и обратно. Наконец бабушку пристроили в дом престарелых, не самый лучший, со спертым воздухом, а ее дом выставили на продажу. Эдвард собирался съездить туда на следующий день, чтобы попрощаться с этим местом.
– Мы проводили там каждое лето, – пояснил он. – Во всяком случае, лучшую его часть. Не хочешь поехать со мной?
Когда я рассказала об этом маме, она долго-долго смотрела на меня.
– Изабель, ты уверена, что это хорошая идея?
На следующей неделе ко мне должен быть приехать в гости химик, и для него уже приготовили раскладушку.
– Наверное, нет.
– Если ты можешь не встречаться с человеком, причинившим тебе боль, то лучше так и сделать.
– Поверь мне, ничего такого не случится, – возразила я.
Знаешь, Найджел, кажется, я и сама в это верила. Возможно, именно так мы и совершаем ужасные поступки. Настраиваем себя, убеждаем в том, что не сделаем этого, ни за что не сделаем, пока не станет уже слишком поздно.
Эдвард заехал за мной на «пежо» своей матери. Выглядел он как обычно. Может быть, не такой взъерошенный и более усталый. Он включил группу «Cure», негодяй.
– Привет, – сказала я и обняла его, наклонившись над коробкой передач.
– Прости, что долго не звонил, – ответил он. – Я пытался разобраться в себе.
– Да? Ну и как, успешно?
Он бросил на меня быстрый взгляд, чуть кивнул и улыбнулся:
– А ты как думаешь?
Дом стоял на холме над бухтой, рядом с другими такими же бунгало с широкими окнами, выходившими на океан. Они были разделены цветочными клумбами, за которыми явно хорошо ухаживали. На лужайке перед домом бабушки Эдварда росли подснежники и крокусы, а вдоль дорожки до самой двери были высажены нарциссы.
– Красивые какие, – заметила я.
– Она посадила их прошлой осенью. Чуть не добила себя этим.
– А когда умер твой дедушка?
– Несколько лет назад. Честно говоря, с тех пор жизнь у бабушки не особенно счастливая. То есть как бы это объяснить… Вроде бы все приемлемо, но… Они прожили вместе пятьдесят восемь