Соседи снизу жаловались на нас, но не потому, что музыка играла слишком громко, а потому, что Фредди слушал «Live Forever» сорок восемь часов подряд. Мы ухаживали за какими-то отчаянно храбрыми растениями в горшках, постоянно находившимися на грани смерти. Я много читала. Мы обсуждали последние амурные похождения Фредди: он всегда быстро влюблялся, но так же быстро остывал.
Эдвард возвращался вечером и проползал к нам через окно.
– Привет, бездельники, – говорил он, стаскивал с себя рубашку, вынимал у меня изо рта сигарету и целовал.
Когда я получила настоящую работу, где нужно было носить строгий костюм и вовремя приходить на службу, Фредди счел это библейским предательством.
– Что это за хрень такая – управленческий консалтинг? – спросил он.
– Бог его знает, – ответила я.
Эдвард отнесся к новости довольно спокойно. Купил бутылку шампанского, очистил «балкон» от жестяных банок и пепла. Переоделся в единственную свою домашнюю рубашку. Потом протащил через окно обеденный столик, чтобы накрыть ужин – баранью ногу с картофельной запеканкой, по рецепту, который не менялся неделями, несмотря на протесты Фредди: «Господи, прошу тебя. Только не картошка!» Но я чувствовала, что Эдвард хочет что-то сказать, что он не слушает, как я ругаю «Американского психопата», а подбирает нужные слова.
– Ты сегодня какой-то задумчивый, Эдвард, – заметила я.
– Да, может быть. Послушай, Изабель, а ты уверена, что это тебе подходит?
– Ты про мою новую работу? А почему бы и нет? Место вроде неплохое, вряд ли подвернется что-то получше.
Я очень старалась на собеседованиях. Зарплата в этой фирме была почти такая же, как у Эдварда, а работа приносила определенное удовлетворение. Я просила его проверить, как я подготовилась, каждый раз, когда мы гуляли по Саут-Банк.
– Но ты же говорила, что хочешь стать писательницей.
– Это была шутка.
Я понимала, что писательницы из меня не выйдет, хотя подозреваю, что теперь подошла к этому так близко, как только могла. В университете я мечтала быть Сэмюэлом Джонсоном [6], погрязшим в долгах, выпивающим немыслимое количество чая и пишущим о Шекспире.
– Ну, в смысле, драматургом.
– Драматургами просто так не становятся, Эдвард.
– Мы не нуждаемся в деньгах, – сказал он. – Ты можешь работать в книжном магазине, если хочешь. И писать в свободное время.
– Я не могу жить за твой счет.
– Вообще-то, можешь.
– Ладно, могу. Но не буду.
* * *
Тем летом люди стали бояться тебя, Найджел. Началось все со скромных сообщений на внутренних страницах центральных газет, в заключительных блоках новостей местного радио. В Торнтон-Хит школьница была изнасилована прямо в гостиной собственного дома, пока ее родители сидели в пабе. В Бекенхэме секретарша проснулась посреди ночи оттого, что на тумбочке возле кровати зажглась лампа, и увидела стоявшего рядом с ней наполовину обнаженного мужчину. В Гринвиче муж вернулся с вечеринки в Сити и обнаружил дома связанную жену, бьющуюся в путах на постели.
Долгие месяцы такие статьи публиковали как рассказы о весьма прискорбных, но не связанных между собой происшествиях. И если бы не Этта Элиогу, боюсь, так бы продолжалось и дальше.
Что ты знаешь об Этте? Одно время ты писал ей, оставлял сообщения с перечнем своих жертв. Должно быть, ты следил за ее взлетом. Подозреваю, что ты делал это не без гордости, полагая, что она строила свою карьеру на твоей известности. Убежденный, что это ты ее создал. В твоих посланиях чувствовалась настоящая привязанность, как будто ты писал младшей сестре или другу.
Как же ей повезло с таким одаренным противником!
В 1994 году я была знакома с Эттой только по выпускам вечерних новостей. Ей, как детективу, было поручено дело об изнасиловании в Торнтон-Хит. В те времена заявления несовершеннолетних девушек принимали всерьез еще меньше, чем сейчас. В статье о нападении на школьницу говорилось, что она была найдена в истерическом состоянии. «Истерическом» – именно это слово они выбрали.
После третьего изнасилования Этта заявила, что, по ее мнению, все преступления совершены одним и тем же человеком. Она сказала это с крыльца полицейского участка в Кройдоне, и над ее головой развевался «Юнион Джек». Она казалась очень, очень молодой. Я немного завидовала ей, как втайне завидовала всем молодым женщинам, сумевшим найти цель в жизни. Этта пояснила, что у преступника имеется характерный почерк: он нападает на женщин, когда они поздно вечером находятся дома в одиночестве. Он носит перчатки и балаклаву. Он с безупречной точностью выбирает время.
Этта была убеждена, что злоумышленник месяцами готовится к каждому нападению. Две из трех потерпевших за несколько недель до того, как он проник к ним в дом, заметили некие странности. Выкрученная лампочка на веранде. Стук по оконному стеклу, который легко списать на гравий или дождь. Преступник предпочитал старые дома, куда проще пробраться. Выбирал места поблизости от большой дороги, чтобы быстро раствориться среди обычных людей.
Этта призывала жителей Южного Лондона быть настороже, но не впадать в панику.
«Не могу поверить, что это первые его нападения», – говорила она.
– Можно это выключить? – попросил Эдвард.
Был вечер пятницы накануне начала моей выдающейся карьеры. Фредди куда-то ушел. Эдвард сидел на диване, а я лежала, прижавшись к нему. Его кожа была влажной и теплой от быстрой ходьбы: он спешил домой. На мне были хлопчатобумажная майка и трусики. Я достала из-под себя пульт и выключила телевизор.
– Жуть какая, – сказала я, хотя сама не особенно испугалась.
Да и чего бояться? Рядом со мной каждую ночь был Эдвард, а в соседней комнате – по крайней мере, иногда – еще и Фредди.
– Как сходила за покупками? – спросил Эдвард. – Нашла то, что тебе нужно?
– Да, все купила. Сейчас покажу тебе обновки.
Когда я проходила мимо, он схватил меня за бедро и, ухмыляясь, задержал на пару секунд. Тем утром я слонялась по Оксфорд-стрит в поисках одежды, в которой буду выглядеть взрослым разумным существом. Все лето я проходила в топике и обрезанных джинсах и в зеркале примерочной казалась самой себе подростком, осваивающим мамин гардероб. Для Эдварда я надела шелковую рубашку и единственную узкую юбку, в которой могла ходить. Сунула ноги в лакированные туфли на каблуках и осторожно направилась обратно в гостиную.
– Красотка! – восхитился Эдвард.
Пока я переодевалась, солнце спустилось ниже и заглянуло в нашу комнату, как случалось каждым вечером. Оно отбрасывало квадраты оранжевого света на диван, на грудь Эдварда, на кофейный столик, заваленный книгами.
– Иди сюда, – позвал Эдвард, и я подошла без особой спешки.
Я смотрела, как моя тень накрывает его тело.
– Ложись, – сказал он. – Расстегни рубашку.
Я расстегнула две пуговицы, три, четыре. Шелковая рубашка