– У нее сейчас посетительница, – предупредила дежурная сестра. – Четвертая койка.
Я просунула голову за занавеску. Этта лежала на кровати без сознания. Рядом с ней сидела женщина в красивом оранжевом платье, а все пальцы у нее были унизаны кольцами. На ее фоне вся палата казалась тусклой. Я решила, что это и есть Алисия, хотя меня немного смущало, что я не знаю этого наверняка.
– Здравствуйте, я Изабель, – вежливо проговорила я и шагнула за занавеску. – Изабель Нолан. Я…
– Я в курсе, кто вы такая.
Женщина выпрямилась на стуле. Я протянула ей руку, но она сурово покачала головой и зашикала на меня, выпроваживая обратно:
– Вам сюда нельзя.
Алисия прошлепала прямо в носках впереди меня к столику дежурной сестры. По радио играла музыка, но слишком тихо: ничего не разберешь. Я сознавала, что медсестра сидит рядом и ей нечем заняться, кроме как разглядывать свои ногти и слушать, как меня отчитывают.
– Я могу зайти в более подходящее время, – сказала я.
– Не думаю, что это хорошая идея. Вам абсолютно нечего тут делать.
– Но почему? Я близкий друг Этты.
– Друг Этты? – переспросила Алисия. – Да ничего подобного! Вы ее крест, тяжелая ноша. Одна из причин, по которым она отправилась ловить этого подонка. Полюбуйтесь теперь, к чему это привело.
Мне хотелось бы думать, что на самом деле все эти упреки предназначались Этте. Я была жалкой заменой, но до Этты Алисия сейчас докричаться не могла. И все же лучше так, чем вспоминать о том, как я приглашала Этту выпить или прогуляться, рассчитывая задать ей свои вопросы. А спрашивала я всегда только о тебе.
– Вы преследовали ее год за годом, – продолжила Алисия. – И еще уверяете, что это была дружба? Нет, Изабель. Вы хотели убедиться, что о вас не забыли, что Этта помнит о своих неудачах. Зачем вы пришли в больницу?
– Я просто хотела узнать, как у нее обстоят дела, – ответила я.
– Ее внутренности занесли в машину «скорой помощи» следом за ней. Вот как у нее обстоят дела. Пожалуйста, не приходите больше сюда. Я сочувствую вам из-за того, что с вами случилось. Правда сочувствую. Но пришло время оставить нас в покое.
* * *
Я попыталась взять себя в руки, пока выходила из больницы. Но как только увидела Эдварда, наклонившегося, чтобы открыть дверцу и избавить меня от лишних секунд под дождем, тут же поняла, что у меня ничего не вышло.
– Как дела? – спросил он, по-прежнему держа на коленях газету с кроссвордом.
Я закрыла дверцу и всхлипнула.
– С Эттой все так плохо?
Мне пришлось признаться, что до Этты я так и не добралась.
Судя по реакции Эдварда, он подозревал, что мне здесь не будут рады. Можно подумать, что я более общительный человек, чем он, просто потому, что у меня лучше получается ладить с людьми, но зато Эдвард хорошо их понимает. Эдварда радует то, что другие люди не похожи на него, тогда как я рассчитываю – надеюсь, если честно, – что остальные смотрят на мир так же, как и я сама.
– Им обеим нужно время, – сказал Эдвард. – Ты еще увидишься с Эттой. А на Алисию не обижайся. Поставь себя на ее место, представь, как долго горевала бы, если бы выпотрошили меня.
Я оставила на его толстовке отпечаток, похожий на лицо с картины «Крик».
– Да уж, наверное, не один день.
– Самое главное, что Этта выжила, Изабель. Разве не это сейчас важнее всего?
Тебе лучше всех известно, Найджел, каково это – находиться в центре своей собственной вселенной. Да, разумеется, главное, что Этта выжила, но, с другой стороны, я в жизни не испытывала большего унижения, чем в тот момент, когда Алисия выгнала меня взашей из больничной палаты. Да еще и объявила тяжелой ношей для Этты, хотя все это время я искренне считала, что она любит меня.
– Непосильно или решаемо? – спросила я у Эдварда, дергая газету с кроссвордом на себя.
– Ха, для меня нет непосильных задач. Давай сперва перекусим, а потом сама увидишь, как лихо я с ним расправлюсь.
* * *
Наверное, я надеялась искупить свои недостатки человеколюбием. Неделю спустя я отправилась на похороны Сирши Пирсон. Эдварду я ничего не говорила, зная, что он сочтет это проявлением излишней сентиментальности. К тому времени в моем ежедневнике уже хватало всевозможных деловых ланчей, и я была уверена, что муж не спросит, где меня носило.
Отпевание проходило в церкви возле Нанхэдского кладбища. Эндрю Пирсон стоял в первом ряду, дети где-то в стороне. Он не пел гимн, не произносил прощальную речь, а только смотрел на портрет жены, напечатанный в погребальной программе. Я тоже рассматривала эту программку, предлагавшую слезливые и снисходительные приветствия: «Здравствуйте. Примите мои искренние соболезнования». Родственники покойной выбрали «Иерусалим», единственный гимн, от которого меня не коробило, и я раз за разом перечитывала эти самые близкие к божественным из всех известных мне слов, лишь бы только не смотреть на гроб.
Когда церемония закончилась, Пирсон встал у дверей, с благодарностью пожимая руки всем пришедшим. «Она была… Да, она была…» Когда, несколькими годами позже, пришло время хоронить моих родителей, эта часть ритуала оказалась для меня особенно ненавистной: кивать окружающим, прекрасно понимая, что вскоре все они вернутся к обычной жизни, вспоминая о Роджере и Ви, упокой, Господи, их души, лишь мельком, при случае: увидев дорожный указатель с названием городка или обзор новой пьесы их дочери. Это было не просто горе, знакомое и привычное, а всепоглощающий ужас. Наверное, мне хотелось показать Пирсону, что я не одна из таких благовоспитанных плакальщиц. Я дождалась, когда толпа поредеет, и поплелась к нему.
– Здравствуйте, – сказал Эндрю.
У него были красивые руки, и костюм сидел на нем более или менее хорошо. Ты не выбирал слабаков, Найджел. Тебе нравились энергичные и уверенные в себе люди: тем приятнее было чувствовать свою власть над ними и думать об их угасании.
– Не уверен, что мы знакомы, – добавил он.
– Примите мои соболезнования.