– Ты смахиваешь на павлина, который разговаривает по телефону, – усмехнулся он.
– Я уже слышала сегодня сравнение с павлином, – ответила я. – От пятилетнего ребенка.
– Мне нравится твое платье. Вот так. – Он наклонил кашпо.
Я пропустила воду сквозь пальцы, как через сито. Мы вылили дождевую воду на траву и поставили горшок на место. Я прислонилась к стене дома и посмотрела на Луишем. На краны Детфорда и башни Кэнэри-Уорфа, плывущие над рекой, словно город будущего. Этта купила этот дом, когда остров еще был портовой территорией. Она наблюдала, как район застраивали и приводили в порядок. Она любила смотреть на мигающие красные огни, предупреждающие самолеты о том, что впереди высотные дома. Ее забавляло, как незамысловато все устроено: неужели нельзя было придумать что-нибудь получше?
Купила, наблюдала, любила…
– Алисия всех нас выгоняет, – сказал Эдвард. – Мы должны оставить ее в покое.
Он оглянулся на окно кухни, и, когда свет пробежал по его лицу, я увидела, что Эдвард улыбается.
– Ты ждешь кого-то или просто решила заняться садом? – спросил он.
– А ты как думаешь?
Мы стояли так близко, что я упиралась спиной в стену. Эдвард обхватил ладонями мои щеки и поцеловал меня. А потом отстранился, и я увидела, как на его лице появляется извиняющееся выражение.
«Не делай этого, – мысленно взмолилась я. – Пожалуйста, не извиняйся».
Эдвард не стал извиняться. Только вытер рукой подбородок и ушел.
* * *
Я увижу его опять, и очень скоро.
И я знаю, что в этот момент увижу всех тех, кем мы с ним были, я и он. Студентов в автобусе, отсчитывающих часы до встречи. Любовников во всех этих номерах отелей, за окнами которых видны незнакомые страны. Родителей в каком-то смысле, круг за кругом бегающих за велосипедом Нины по Далидж-парку. Лгунов и глупцов. Я увижу все кровати и самолеты, письма и сообщения, сады и дома. Я увижу столики, за которыми мы ужинали, и бокалы, которыми мы чокались, празднуя еще один день, еще один год.
Ведь все эти вещи остаются в нас навечно.
Говорят, Найджел, что твоя жена ничего не знала. Якобы вы с ней уже мало общались к тому моменту, когда все это началось. Говорят, на стенах в твоем доме нет фотографий. И что у тебя обнаружилась всего лишь горстка книг – по медицине и криминалистике. Ты не слушал музыку, не смотрел телевизор. Мысленно я проклинаю тебя каждый день, пытаясь подобрать нужные слова для того, что ты с нами сделал. Что ты натворил, мразь, ушлепок с коротким членом, чтоб ты сгнил в тюрьме! Но одновременно я также цепляюсь за эти детали, и мне становится тебя жаль. Да, тебя, ублюдка, тварь и душегуба.
Ох, Найджел, как же мне жаль и тебя тоже!
Буду ли я давать показания в суде? Сначала я была уверена, что да, буду. Я представляла, как стою в Олд-Бейли, непостижимо спокойная, а ты съеживаешься от каждого моего слова. Но теперь я поняла, что все эти слова предназначены не тебе. И никогда не были тебе адресованы.
Даже если бы ты вдруг прочитал их, Найджел, то, боюсь, ничего бы не понял.
Видишь ли, дело в том, что это история любви. История обо мне и Эдварде, о Нине, Этте и Фредди. Вот только…
Вот только отдам ли я ее Эдварду? Ведь на этих страницах собрано все самое лучшее и самое худшее о нас обоих.
И как он отреагирует, если все-таки отдам? Если я вложу эти записи ему в руки…
И скажу: «Видишь, Эдвард? Видишь, как я люблю тебя? Несмотря на все наши маленькие жестокости и большие ошибки.
Я люблю тебя, Эдвард.
Всегда любила.
И до сих пор люблю».
Эдвард
Эдварда отпустили на рождественский ужин. Все номера в отелях были уже забронированы, почти все столики в ресторанах тоже, но Изабель все-таки нашла одно местечко в Уайтчепеле, где они могли поесть карри и запить его принесенным с собой вином.
– Ты все равно никогда не любил индейку, – сказала она.
На улицах было грязно и мокро, снег растоптали в кашу. Эдвард читал всю ночь и задремал только под утро. Он взял такси и поехал по Саут-Банк, пораженный причудливыми картинами рождественского вечера: целые семьи щеголяли в одинаковых джемперах, а собак наряжали пудингами или эльфами. Проезжая мимо указателя на Камберуэлл, Эдвард задумался о том, как, интересно, встречают Рождество в тюрьме. Должно быть, подарки тщательно проверяют перед вручением. Он представил, с какой небрежностью готовят ужин для сотен заключенных. Эти мысли принесли ему не ощущение триумфа, а лишь усталое облегчение.
Эдвард увидел их обеих, как только выбрался из такси. Они сидели бок о бок за столиком у окна. Безмолвные за стеклом – восторженная Нина и развлекающая ее Изабель. Он так обрадовался, что попытался помахать им рукой, забыв про травму.
– Ты опоздал, – заметила Изабель, когда он сел за столик.
– Хотя, вообще-то, ты никогда не опаздываешь, – игриво добавила Нина.
– Под Рождество случаются чудеса, – невозмутимо ответил Эдвард.
Нина помогла ему снять пальто.
– И как, интересно, ты собираешься есть? – спросила она.
– Я сделаю мудрый заказ.
– Ну а в больнице? Как ты там справляешься?
– Вообще-то, в больнице должны следить за тем, что мне приносят. Но не всегда выходит, как задумано. Как раз вчера мне подали целую куриную грудку.
Он оглянулся на Изабель. Она смотрела в свой бокал.
– И как же ты вышел из положения?
– Моему соседу заменили тазобедренный сустав. У него две здоровых руки. Он помог мне.
– И покормил тебя, – хмыкнула Изабель.
Нина вздохнула. Изабель по ту сторону стола наконец-то подняла голову. У нее было веселое лицо, но под весельем Эдвард увидел другое: легкую озабоченность и ужасную незащищенность, что приходит к человеку вместе с любовью. Она беспокоилась о том, что Эдвард мог голодать в больнице без ее помощи. Вся эта история ничуть не казалась ей забавной. Изабель пыталась вспомнить, что написала в своих показаниях, включила ли туда то или иное признание. Она страшилась собственной уязвимости и того, что решила сделать. Эдвард видел, как все это смешалось на ее лице: там отразились те вопросы, которые он тоже обдумывал много лет. Эдвард очень надеялся, что его взгляд, который он приберегал для самых неудачных своих шуток, подскажет ей ответ.
Потом будут и другие ужины. Во Франции, в давно утратившем былую красоту доме с почерневшими от времени и въевшейся сажи каменными стенами и большим круглым столом, установленным в тени зонтичной пихты.