– Все дело в его голосе, – усмехнулся Дуг. – Слишком писклявый. Президент не должен петь тенором.
– Кажется, у Линкольна тоже был очень тонкий голос, – возразила Лайла. – Резкий, пронзительный.
– Он был на целый фут выше, чем Дуглас, – заметил Дуг.
– А вы на фут выше меня, – сказала она.
– Правда? – удивился он. – А ты не кажешься маленькой. Твои старшие дочки да, маленькие, но не ты. Я бы сказал, что ты среднего роста.
– Просто у меня большая голова и туфли на шпильках.
В 2012 году газета The Globe поддержала Обаму. Она поддерживала его и в 2008-м, но на этот раз у него имелись доказательства своих способностей. Обама провел реформу здравоохранения [30]. Он запретил пытки, существовавшие при Буше. Он защитил мечтателей. Он был остроумным и обаятельным интеллектуалом. Он читал романы и нон-фикшен. Он был привлекательным внешне. У него были прекрасные манеры, когда он хотел их проявить. Лайла не считала его выдающимся президентом, но он был «довольно хорошим», категория, которую она с Джо применяли либерально, с восхищением. Прочитав Винникотта [31], она решила, что если «довольно хорошая» мать была «довольно хорошей», («каковой я не являюсь», призналась она), то «довольно хорошо» – это «довольно хорошо» для всего остального, кроме The Globe. «Я должна быть просто хорошей», – сказала она когда-то Джо.
Ошибки из-за небрежности были постоянным источником беспокойства. Каждую ночь с 2.00 до 3.00 курьер доставлял домой утреннюю газету. Лайла читала ее. История повторялась каждую ночь. Печатные станки включались еще до того, как редакционный отдел заканчивал чтение корректуры. Она морщилась при виде неудачного заголовка – «ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПРОТИВОСТОИТ СТИХИИ», «ГИНГРИЧ АТАКУЕТ ПАМЯТЬ ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА» – или неверно подписанного фото – неизменно это был кто-то из азиатов или чернокожих, певица Арета Франклин вместо Глэдис Найт. Потом перелистывала страницу и для утешения вспоминала Квинлана, неточно цитировавшего французского писателя Андре Жида: «Не переживай, – говорил он, – каждая газета завтра будет уже не такой интересной, как сегодня».
Квинлан никогда не смотрел на газету как на нечто уникальное в истории. «Лучшие репортеры сообщают правдоподобные слухи, – говорил он. – Остальные все выдумывают. – Он показывал пальцем на лежавшую на его столе статью, помеченную карандашом. – Вот – тут тысяча двести слов и от силы три более-менее достоверных факта. – Потом направлял на нее острый взгляд. – Любое прилагательное, любой глагол лгут. Все эти ‘анализы’ – всего лишь ‘мнения’ персон в смокингах».
Как-то раз в газете перепутали политиков Пола Райена и Рэнда Пола. Лайла заподозрила, что это было сделано намеренно.
* * *
Дуг и Лайла выпили на двоих литр виски в ночь после избрания Обамы на второй президентский срок. Позади был долгий день без нормальной еды. Они сидели рядом на диване в кабинете Дуга, беседовали и смеялись, счастливые и полные восторга. Здание было пустое, огни неяркие. Каким-то чудом они смогли выпустить газету, пока все плакали от радости и смотрели телевизор.
– Я горжусь страной, избравшей дважды чернокожего президента, – сказал Дуг.
– По-моему, Ромни проиграл, когда посадил свою собаку на крышу автомобиля, – произнесла Лайла. – Это унылая страна, полная кретинов и неудачников, упрямых на генетическом уровне, потомков людей, которые не смогли нормально жить в своей старой стране и не смогли нормально жить здесь. Вот как мой отец.
– Мои предки приплыли сюда, – сообщил Дуг. – Они владели половиной округа Фэрфакс. – Он помолчал. – Землей и сотней рабов.
– О-о, – протянула Лайла.
– Потом пришла расплата, хотя рабам это мало помогло, – продолжал он. – Мой прапрадед, полковник в Армии конфедератов, ушел на войну в шестьдесят первом и не вернулся. В марте шестьдесят пятого янки по дороге на север подожгли наш дом, амбары, поля. Мой прадед, которому тогда было пять лет, смотрел на пожар. Не осталось ничего, кроме большой дымовой трубы. Его мать стояла рядом с ним с суровым лицом. Она сумела спасти серебро, зарыв его на фамильном кладбище в могилу свекрови. После Аппоматокса [32] они перебрались в Делавэр. Там у нее осели кузены, и она хотела жить «безопасной» жизнью в одном из союзных штатов. Она вышла замуж и родила еще четверых детей. Прадед поехал в Принстон, а не в университет мистера Джефферсона, заложив основы семейной традиции. Я принадлежу к четвертому поколению. – Он пожал плечами. – Мой сын поступил в Йель. Не захотел учиться в Принстоне. «Семья ведет себя так, как будто это наше право первородства, – заявил он мне. – Дед сказал, что это моя ‘школа безопасности’». В Йельском университете его определили в колледж Калхуна. – Дуг слегка улыбнулся. – От своей истории не уйдешь.
– А у меня типичная история евреев-иммигрантов, злой отец, бивший нас. – Лайла сделала глоточек виски. – Когда мне было два года, он лишил нас матери. Сказал, что она сошла с ума. Я больше ее не видела. Она умерла – это он сообщил о ее смерти, – когда мне было десять лет. Я пыталась отыскать ее могилу на еврейском кладбище. Ходила восемь раз, но так и не смогла найти. – Ее голос звучал тихо. – И я перестала искать.
– Ты пыталась потом выяснить, что случилось? – спросил Дуг.
Лайла покачала головой.
– Допустим, она не умерла. Допустим, она убежала. Я не хочу знать, что она бросила нас на Альдо. – Она провела пальцем по подбородку. – Конечно, я тоже бросила моих дочек. Но на Джо.
Дуг разлил по стаканам последние капли виски.
– За нас, – сказал он. Наклонился и поцеловал ее в щеку. Она повернула голову, их губы встретились. Он обнял ее.
Лайла не целовалась ни с кем, кроме Джо, со второго курса в Мичигане, когда он отказался встречаться с ней в годы учебы. Целоваться с Дугом было восхитительно.
«Это безумие», – подумала она, когда они соскользнули на пол в объятьях друг друга.
Потом они спокойно сидели несколько минут.
– Мы были пьяные, – сказала Лайла. – Во всяком случае, я точно была.
– Мы были пьяные и счастливые, – добавил он.
– Это я во всем виновата.
– О, я был абсолютно готов.
– Я не жалею.
– Я никогда не жалею после секса.
– Ты был чудесен. – Она засмеялась.
– Ты тоже.
– Вернемся к работе, – сказала она.
– Ты мне очень нравишься, – сказал он.
– Ты мне очень нравишься, – сказала она.
Он встал и помог встать ей.
– Мы заехали куда-то в сторону, – сказала она. – Лучше вернемся на главную дорогу.
– Я всегда считал, что стихотворение Фроста о нехоженой дороге – полная чепуха. Но вся разница в выборе этой дороги.
– Вернемся на развилку, – заявила она.
– Я навсегда запомню эту ночь.
– Нашу парижскую интерлюдию.
* * *
Джо и Лайла ничего не предпринимали, чтобы официально подтвердить их развод. У них не