— Я слишком долго ждал, — парирует он. — Собаку можем завести позже.
Как всё у него просто. Он даже не сделал предложения руки и сердца, а уже собирается забахать мне ребёнка. С одной стороны злюсь на Богдана, с другой стороны, чуть не мурлычу от накатившей на меня сладкой истомы. Почему бы и нет? Я родила рано, с двумя детьми выматывалась до изнеможения. А сейчас я вполне созрела до осознанного материнства. Воображение рисует сладкого малютку на руках, припавшего к груди. Ох, она же прооперирована, но врач говорила, что если я вновь соберусь родить — проблем не будет.
Наливаю воду в таз, но не успеваю взяться за губку, как Богдан оказывается рядом. Встав за спиной, проходится ладонями по моему животу.
— Иди, Любушка, умывайся и стели постель. А я тут сам закончу.
— Богдан, я, честно говоря, в полном замешательстве, — льну спиной к его груди.
— Что смущает?
— Я тебя совсем не знаю, а ты бежишь вперёд семимильными шагами.
— Просто беги рядом, — касается он тёплыми губами моей шеи. — И всё будет хорошо.
— Это предложение руки и сердца?
— Ты сама сказала, что я твой будущий муж, — тихо смеётся Богдан. — Я согласился. Кольца и всё остальное я обеспечу.
Поворачиваю и вручаю ему губку.
— А как же конфетно-букетный период?
— Ещё скажи про правило трёх свиданий. Тут мы точно в пролёте. Ромашки и шоколадку раздобуду утром. Ещё будут какие-то пожелания?
Мама дорогая! Он так смотрит, что хочется раздеться. К чёрту правила! Встаю на цыпочки, и целую Богдана.
— Только одно. Не задерживайся на кухне слишком долго.
Глава 19
Богдан
Расправляюсь с мытьём посуды в два счёта, ведь в спальне меня ждёт моя женщина. Моя! Наконец-то моя, от макушки до кончиков пальцев. Её бывший наконец-то убрался из-под окон и, очень надеюсь, из нашей жизни.
Меня некому доставать. Меня никто не ждал с фронта. Я ушёл на войну, разорвав необременительные отношения, потому что не хотел давать ложные надежды и жить ими. Верить в то, чего нет. Желал ли я, чтобы Люба порвала с мужем? Нет, просто знал, что это однажды произойдёт. Не знаю откуда, но во мне жила и крепла с каждым годом уверенность в том, что эта женщина создана для меня.
Про таких как я говорят, что родился с золотой ложкой во рту. Отец — оперный певец с мировым именем, мать раньше работала костюмером, теперь просто кайфует от жизни. Я не оправдал надежды, возлагаемые на меня родителем. Я с отличием окончил музыкальную школу по классу вокала, иначе и быть не могло, ведь с раннего детства дома со мной занимался отец. Он мечтал, что я дальше пойду в консерваторию, и мы однажды споём вместе на одной сцене. Мать принимала меня таким, какой я есть, за что ей мой поклон. Она прикрывала меня по всем тылам.
Параллельно я овладевал боевыми искусствами и мечтал получить более прозаичную профессию, которая позволит мне зарабатывать приличные деньги и больше проводить времени с семьёй. Я старался не зацикливаться на Любе, но представляя свою будущую жену, видел только её.
Учёба давалась мне легко, и я прошёл на бюджет юридического факультета пусть не самого престижного вуза, но и не последнего по значимости. Отец не разговаривал со мной месяц, помирил нас случай.
Квартира родителей находится возле Эрмитажа на Миллионной улице. Место, что и говорить, красивое. Отец, когда возвращался с гастролей, любил прогуляться по вечерам, а я примерно в то же время выходил на пробежку.
Однажды я возвращался с неё, и увидел знакомую фигуру, скорчившуюся на асфальте. Нападавших было трое, и я, ускорившись раскидал их в стороны, как щенков. Придавив одного коленом к асфальту, я вызвал полицию.
К счастью, отец не сильно пострадал. Удар ножом не задел жизненно-важных органов. Виновных упрятали за решётку, а я получил родительское благословение придерживаться выбранного пути.
Мне не нужно было пыхтеть, чтобы отбивать кредит за машину и продавать почку, чтобы осилить ипотеку. Правило золотой ложки работало. И то, и другое преподнесли мне родители на блюдечке с голубой каёмочкой. Девчонки, да и женщины постарше, из трусов выпрыгивали, пытаясь меня окольцевать. Я честно пробовал отделить зёрна от плевел, искал, ту единственную, ради которой буду готов отказаться от мечты, завладевшей моими помыслами в юные годы.
Но всякий раз, разочаровавшись в очередной пассии, я приезжал к сестре матери и словно невзначай интересовался как поживает Люба. Катя охотно рассказывала о своих подругах, ведь, чтобы не вызвать подозрения, я спрашивал не только о моей женщине мечты. Люба растила детей, жила в достатке и, по словам Кати, обожала мужа.
Я не верил или не хотел верить, но и рушить чужую семью не позволяла совесть. Просто душой понимал, ещё не пришло моё время. После института я устроился в адвокатскую контору, с намерением стать лучшим из лучших. Через нужные каналы, я разведал о том, чем живёт Любин муж. Он не очень чисто вёл дела и изменял Любе, но в её соцсетях продолжали мелькать фото счастливой семейной жизни.
Однажды я взялся за дело одного спецназовца. Он перегнул палку, вступившись за незнакомую девушку. Мы сдружились с ним, и я вдруг понял, что не могу оставаться в стороне, когда где-то гибнут ни в чём неповинные люди. Так на два года я выпал из жизни на гражданке. Вернулся домой с мозгами, вывернутыми как ушанка мехом наружу. Приехал к Кате, единственной родной душе в Петербурге, и завис у неё на несколько дней.
Я не спрашивал у тётки ни о чём. Я мыслями всё ещё был там, где между жизнью и смертью пролегала слишком тонкая грань. Где навсегда осталась часть моей души. Где до сих пор не для всех наступает завтра. И вдруг Катя сама заговорила о Любе. Выпив хорошо с закадычной подружкой, тётка произнесла фразу, послужившую спусковым крючком: «Ей бы такого мужика как ты».
Я нужен Любе. Моё время пришло, мне теперь есть для кого жить. Вот только этому кому-то надо теперь как-то объяснить необъяснимое. И сделать это так, чтобы меня не приняли за сумасшедшего. Но вот всё у меня сложилось с Любой, и ветренному Эдику я