— Тридцать девять.
— А-а, — разочаровано тянет Раиса Ивановна. — Но тоже не девочка. Так почему вы развелись? Из-за Маугли?
— Нет, — задумываюсь, как бы так ответить, чтобы не пасть сразу ниже плинтуса, в глазах этой поборницы нравственности. — Видите ли, я полюбил другую женщину. Такое бывает.
У Раисы Ивановны без того маленькие глазки вообще превращаются в щёлки.
— Вот оно что…
Чтобы хоть как-то добавить себе очков, показываю руку с кольцом.
— Мы вчера поженились.
— И что? Она… приличная женщина?
Ха. После того, как я вчера под конец свадьбы застал свою беременную жену прыгающую с задранным подолом на раскрасневшемся юнце, у меня язык не поворачивается назвать её в принципе приличным словом. Я теперь и в отцовстве своём сомневаюсь. Тест будем делать.
— Да. Она достойная женщина, — вздыхаю я, откладывая пакет с грибами. — И отменная хозяйка, — желудок тут же напоминает о себе изжогой, которую я заработал за полгода. — А что Люба? Первый раз с этим парнем сюда приехала?
— Первый, — поджав губы, сухо выдаёт Раиса Ивановна и убирает пакет с грибами в морозилку. — Чай заварился. Будете?
— Да, если можно, — подвигаюсь к столу. — А вы, Раиса Ивановна, совсем не меняетесь. Прекрасно выглядите. Прекрасно!
— Ой, ну что вы такое говорите, — у старой сплетницы от удовольствия розовеют щёки. — Я ж не вино, чтобы с годами лучше становиться. Но стараюсь. То масочку из петрушки сделаю, то волосы хлебом помою.
— Старые рецепты — самое надёжное, — поддакиваю я.
— Вам на булку может паштет намазать? Я сама делала.
— Буду премного благодарен. С утра не ел.
После полученных комплиментов, Раиса Ивановна аж преображается. Даже старается не переваливаться как утка. Семенит мелкими шажками к холодильнику.
Навернув пару бутербродов с пресным паштетом и испив чаю, спешу откланяться. Уже в дверях, каюсь.
— Знаете, Раиса Ивановна. Мне очень жаль, что у нас так вышло с Любой. Если бы можно было отмотать назад… Только вы ей не говорите!
— Что вы! Я — могила, — оживляется Раиса Ивановна, словно голодная собака, которой кинули кость. — Очень даже понимаю вас. Вы мужчина видный, от хорошеньких женщин, небось отбоя нет. Вот бес и попутал, да?
— Можно и так сказать.
— Так, а зачем женились тогда?
— Забеременела моя новая женщина.
— Так сколько ей лет? Молодую, что ли, совсем взяли? Вам-то сколько? Пятьдесят есть?
— Я так плохо выгляжу? — кровь приливает к щекам.
— Что вы! Если только совсем чуть-чуть. Мешки под глазами. Я вам рецепт подскажу. Вы пакетики от зелёного чая сразу не выбрасывайте, а на полчаса их в морозилку суньте, а потом достаньте и на глаза их.
— Спасибо! Непременно.
— Так вы не сказали, жена-то молодая у вас?
Если скажу, что Мальвине двадцать, боюсь мне придётся откачивать Раису Ивановну.
— Молодая, — уклончиво отвечаю я. — Раиса Ивановна, могу вас попросить кое о чём?
— Слушаю вас, — Раиса Ивановна вытягивается, как сурикат.
— Если мало ли Люба тут останется одна, вы маякните мне, — достаю из кармана пиджака визитку и протягиваю ей. — Я в долгу не останусь.
— Поняла вас, Эдуард Петрович, — Раиса Ивановна птичьей лапкой забирает визитку и кладёт в тумбочку. — Что ж, все мы не без греха и порой совершаем ошибки. Если Маугли уедет, непременно вам позвоню.
Откланявшись, спешу к Любиному дому и подхожу к калитке. На ней изнутри висит здоровенный замок. На улице уже стемнело, и меня вряд ли заметят с ярко освещённой веранды. Стою и слушаю, как Любкин кобель услаждает её слух песнями под гитару. Да уж, так и есть: «Очарована, околдована, с ветром в поле когда-то повенчана…» Моя бывшая жена именно такой всегда и была — не весёлая, не печальная, словно с тёмного неба сошедшая. Была для меня загадкой, ей и осталась.
Глава 18
Люба
В голове творится полный сумбур, а в теле образовались томление и невесомость. Где-то за окном ошивается мой бывший муж, а я тут сижу на веранде полуголая и не могу глаз отвести от Богдана, поющего мне серенады. Всё в этом парне привлекает меня: его взгляд, в котором хочется тонуть, его тело, к которому хочется прижаться вновь, его мысли, в которые хочется проникнуть.
Неужели он, правда, любил меня все эти годы, а теперь взял и так стремительно, с ноги, вошёл в мою жизнь. Тело до сих пор горит от его поцелуев и просит ласки ещё и ещё. Я боюсь влюбиться… Я уже влюбилась. Давно моё сердце так не трепетало в груди, когда в последний раз у меня так перехватывало дыхание от одного лишь взгляда.
Эдик красивый успешный мужчина, он привык брать от жизни лучшее и всегда легко отсекал то, что вдруг становилось ненужным. Однажды ненужной в его жизни оказалась я. Он выкинул меня с такой лёгкостью, словно я прохудившийся носок. Нашёл себе более забавную игрушку. А тут вдруг опомнился, примчался. Несмотря на его предательство, где-то в глубине души, я всё ещё любила его. Сегодня же словно отрезало.
Проиграл он на фоне Богдана, крепко проиграл. Как же важно, оказывается, ощущать себя желанной, чтобы мужчина хотел тебя до хрипоты, до спазмов в горле. Чтобы от одного его взгляда пробирало до мурашек, скручивало спазмом в самых неприличных местах.
Богдан в последний раз ударяет по струнам и отставляет гитару.
— О чём задумалась, маленькая?
Улыбаюсь. Действительно, чувствую себя рядом с ним маленькой.
— А ты… Совсем вернулся?
— В смысле?
— Не поедешь больше на войну?
— Не знаю, Люба. Сложно оставаться в стороне в такое время.
— Ты необыкновенный человек, Богдан.
— Да прекрати, — он бросает взгляд в сторону сковородки.
— Нет, правда. Покушаешь ещё? Салат, курочка.
— Это можно. Нагулял аппетит.
Кладу Богдану в тарелку добавки и, подперев рукой щёку, кайфую от того, с каким аппетитом он ест, ловко орудуя вилкой и ножом. Как до верблюда, до меня доходит смысл его слов.
— Подожди, ты что… Подумываешь снова взяться за оружие? А как же я? — последний вопрос непроизвольно сорвался с губ.
— Да, надо тебя чем-то занять. Детьми, например.
— Богдан, они уже взрослые!
— Моими детьми, Люба, — Богдан обгладывает косточку. — И собаку можем завести. Гуччи не будет против?
Сколько же я не знаю о Богдане. Просто кот в мешке какой-то.
— У тебя есть дети? — растерянно спрашиваю я.
— Нет. Ты их мне родишь, — Богдан вытирает салфеткой рот и, глядя, как я хватаю воздух ртом, отодвигает тарелку. — Вот теперь я сыт. Спасибо, Любушка.
— Пожалуйста, — мямлю