— Совет Высших, — сказал Островский, и в его голосе прозвучала сталь, — занят реальными проблемами страны. Финансовыми кризисами, сепаратистскими настроениями на окраинах, торговыми договорами. У нас нет времени на страшилки для детей. Ваше рвение, повторюсь, похвально. Но направлено не туда.
Он поднялся, и этот жест означал, что аудиенция закончилась.
— Я рекомендую вам вернуться в Приамурье, барон Градов. Займитесь своими делами. А глобальные угрозы оставьте тем, кто имеет полномочия и информацию, чтобы их оценивать.
Это было даже не грубо. Это было унизительно. Меня выставляли как назойливого провинциала, приехавшего потревожить важных господ сказками о чертях.
Я тоже встал. Спорить было бесполезно. Он принял решение.
— Вы горько ошибаетесь, Ваше Высочество. И когда эта ошибка станет очевидной, будет уже поздно.
Он не удостоил это ответом, лишь слегка кивнул в сторону двери.
Я вышел из кабинета, чувствуя на спине его ледяной, равнодушный взгляд. Очаг Островских проводил меня до самого выхода своим тихим, давящим присутствием.
На улице, у ворот, меня ждал не только Секач с каретой. Рядом на гнедом жеребце сидел Ночник. Его лошадь, купленная уже здесь, в столице, была неказистой, но выносливой на вид — типичный скакун для человека, ценящего практичность выше показухи.
Я подошёл к нему.
— Удачно? — тихо спросил я.
Ночник наклонился в седле, и его шёпот был едва слышен даже для меня.
— Да. Князь Охотников согласен. Он остановился в своём городском особняке на Фонтанке. Ждёт вас сегодня вечером. Сказал, что после разговора с вами во Владивостоке у него остались… вопросы.
В груди что-то дрогнуло — не надежда, а скорее удовлетворение от того, что первый шаг, пусть и не с тем игроком, сделан. Охотников был прагматиком. Он видел вторжение монстров своими глазами и мог стать союзником. Или, как минимум, проводником в лабиринт столичных интриг.
— Отлично, — сказал я. — Тогда едем.
Мы сели в карету, Ночник поехал рядом верхом. Карета тронулась, увозя меня от холодного величия особняка Островского.
Связей в столице у меня почти не было. Только имя, да несколько верных людей. Но нужно было с чего-то начинать. И начинать пришлось с того, кого я считал своим противником. Ирония судьбы.
Когда карета свернула на набережную и понеслась вдоль мрачных вод Невы, моя рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пальто. Пальцы нащупали небольшой, твёрдый тубус из тёмной кожи.
Внутри него, бережно завёрнутый в шёлк, лежал документ. Тот самый, что оставил мне отец и что я отыскал в заброшенной охотничьей избушке. Документ, скреплённый печатями, которые давно стёрлись с лиц земли, и подписями свидетелей, чьи кости истлели в могилах.
Документ, который доказывал, что род Градовых — не просто дворяне, а прямая, хоть и тайная, ветвь последнего императорского рода.
Пока что рано пытаться им воспользоваться. Этот козырь был последним аргументом. Его предъявление либо мгновенно вознесёт меня на вершину, либо так же мгновенно уничтожит.
Островский и ему подобные никогда не допустят, чтобы кто-то предъявил права на пустующий трон.
Но если придётся… Если они и дальше будут закрывать глаза, отмахиваться, играть в свои игры, пока мир рушится… Тогда у меня не останется выбора.
Совет Высших либо прислушается ко мне, либо склонится передо мной.
Я убрал руку от кармана и посмотрел в окно на мелькающие фонари. Впереди была встреча с Охотниковым. Новая битва. И я был готов к ней. Как и ко всему, что могла приготовить мне блистательная и смертельно опасная столица.
Расколотые земли
Корабль остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.
Зубр стоял на носу, вцепившись руками в скрипящие перила, и смотрел вперёд. Туда, куда их привело слепое повиновение воле Мортакса.
Впереди лежал остров. Вернее, то, что от него осталось. Это был не клочок суши, а гниющая, дымящаяся рана в самой реальности. Воздух над ним колыхался, как над раскалёнными углями, но вместо тепла от него веяло леденящим, противоестественным холодом, пробивавшим до костей.
И в центре этого кошмара бушевала аномалия.
Николай Зубарев видел за свою жизнь многое. Но то, что кружило сейчас в сердце острова, не поддавалось описанию. Его разум отказывался складывать картину в целое, выхватывая лишь детали, каждая из которых была чистым безумием.
Это был гигантский смерч, чьё тело сплеталось из спиралей малинового, белого и синего пламени. Внутри этого огненного вихря крутились, сверкая, тысячи острых осколков — чистого, расплавленного и вновь застывшего в причудливых формах металла.
Лезвия, шипы, крючья, спицы — всё это вращалось с такой скоростью, что превращалось в сплошной сияющий и ревущий вихрь.
Воздух вокруг аномалии гудел на десятки разных ладов — от высокого воя до низкого гула, исходившего, казалось, из самых недр земли. Время от времени из основания торнадо вырывались снопы искр, которые, долетая до воды, не гасли, а продолжали гореть синими холодными пятнами.
Магическое давление било оттуда осязаемыми волнами. Даже на таком расстоянии Зубарев чувствовал, как по его телу бегают мурашки, а в жилах, где уже текла не только кровь, но и тёмная энергия Мортакса, что-то тревожно отзывалось.
«Вот она. Сила. Древняя, дикая, неукротимая. Совершенный хаос. Огонь, Воздух, Металл — три стихии, сплетённые воедино. Сильнейшая аномалия Расколотых земель».
Голос в голове звучал не как обычно — насмешливо или приказно. В нём слышалось что-то вроде… благоговения. Жажды. Это пугало больше, чем крики и угрозы.
— Ты шутишь? — хрипло пробормотал Зубр, не в силах оторвать взгляд от бушующего вдали ада. — Я только приближусь, и меня сначала разорвёт на куски, а потом испепелит.
«Шутишь? Шутки — для слабых. Для тех, кто сомневается. Ты будешь приближаться. Войдёшь в эпицентр. И впитаешь эту силу. Она переплавит твою плоть, усилит нашу связь и откроет врата для нового легиона слуг. Гораздо сильнее тех, что есть у тебя сейчас».
— Я не войду туда, — скрипя зубами, сказал Зубр, но даже собственный голос показался ему жалким, лишённым воли. — Это самоубийство.
Острая боль пронзила висок, будто в него вонзили кинжал. Николай охнул, схватившись за голову. Картина перед глазами поплыла.
«У тебя есть выбор, смертный. Войти в сияние и обрести мощь. Или позволить мне выжечь твой разум здесь и сейчас и повести твоё тело как куклу. Решай. Я устал от твоего нытья».
Выбора не было. И они оба это знали.