Сколопендра уже дралась. Именно для этого страж и был создан; для убийства таких, как эта Пасть.
Клинки-лапы сомкнулись, вонзаясь в разинутые челюсти, и раздался жуткий хруст, как не хрустят ни кости, ни панцирь. Пасть взревела, рёв этот заполнил яму дрожью, от которой камень застонал и со стен посыпалась крошка.
Голос, прежде лживый и ласковый, сорвался.
Теперь это был вопль голода и ярости, древний, как сама мерзость, из которой она была сотворена.
Пасть захлопнулась, пытаясь раздавить стража, зубы сомкнулись на сегментах тела сколопендры. Панцирь треснул, из-под него хлынула густая тёмная жидкость, но сколопендра не отступила. Она впилась глубже, подтягивая Пасть ближе и вгрызаясь своими жвалами в мягкую плоть, туда, где не было костей и где волей додревних богов остался лишь ненасытный рот.
Пасть билась, извивалась, втягивала и выплёвывала, стараясь затянуть врага внутрь себя, раздавить, перемолоть, обратить в пищу. Её челюсти работали, словно створки адских врат. Каждый раз, когда они сходились, Конану казалось, что бой окончен.
Но сколопендру создавали не для жизни, а для именно таких сражений.
Ни боль, ни страх на неё не действовали. Она не боялась смерти. В ней не было жадности, что заставила бы действовать неосмотрительно. Только приказ, впаянный в костный мозг, — найти, удержать и уничтожить.
Она рвала Пасть изнутри, раздвигая челюсти, ломая зубы, вонзаясь туда, где сходились мышцы и сухожилия. Сегменты её тела судорожно сокращались, клинки и жвалы работали без остановки, словно сами по себе. Всё вокруг Конана покрылось чёрными брызгами, смрад стал невыносим.
Пасть завыла в последний раз.
Её красные глаза, совсем недавно полные хитрости и лживых посулов, потускнели, челюсти захлопнулись, затем раскрылись — и больше не сомкнулись.
Сколопендра вырвалась из разорванной плоти и рухнула на кучу костей, извиваясь, истекая тёмной жижей. Перед Конаном больше не было бога, в сознании не звучали ни голос, ни зов.
Лишь развороченная яма, переполненная тем, что слишком долго жрало мир. Конан видел, как красные глаза Пасти гаснут. Слышал, как захлёбывается её голос.
Как она умирает — не как бог, а как то, чем была всегда: жрущей ямой.
Пасть дёрнулась в последний раз — и обмякла.
Её челюсти, ещё недавно алчно щёлкавшие в ненасытном голоде, замерли безжизненно, а красные глаза погасли, словно в них плеснули грязную воду. Разорванная плоть медленно растекалась тёмной, вязкою массой, пропитывая кости и камень.
Сколопендра была страшно изранена. Несколько сегментов её тела раздроблены, панцирь треснул во множестве мест, клинки-лапы скрючились под неестественными углами, один обломан. Она содрогалась, тыкалась из стороны в сторону, словно пытаясь вспомнить, что делать дальше, когда приказ уже исполнен.
И тут Пасть, уже, казалось бы, мёртвая, судорожно дёрнулась. Красные глаза полыхнули.
Последний спазм.
— Ты-ы-ы… — прошелестело в сознании киммерийца. — Из-за тебя-а-а-а…
Пасть бросилась вперёд. Сын Неба — или кем оно было в действительности — вдруг оказался рядом с Конаном. Челюсти распахнулись, суставы жутко захрустели, во все стороны брызгало то, что заменяло Пасти кровь. Киммериец встретил врага мечом, клинок вонзился в губу чудовища, прошёл насквозь, но древний бог этого словно не заметил. Конан по пояс провалился в отвратительную массу, рванулся, уже понимая, что не успеет и что даже его сила варвара ничего сейчас не значит.
Сколопендра взметнулась.
Она сделала это не как зверь, не как хищник, а как орудие, реагирующее быстрее мысли. Её искалеченные лапы охватили Конана, не сдавливая, но удерживая, не давая Пасти сомкнуться. Клинки впились в камень, ломались, но так и не разошлись.
Жвала сколопендры сошлись где-то пониже пасти, там, где у Сына Неба должна была быть шея.
Конан ударил тоже, вонзая меч на всю глубину.
Пасть конвульсивно дёрнулась, киммерийца окатило густой и тёмной кровью (если это была кровь), и древний бог застыл, красные глаза угасли окончательно, остекленели.
Киммериец приподнялся, тяжело дыша и глядя на существо, которое только что спасло ему жизнь.
Сколопендра застыла неподвижно.
А потом посмотрела на Конана.
В этом взгляде не было ни ненависти, ни, само собой, разума — лишь пустота на том месте, где прежде был приказ.
Однако в пустоте этой уже рождалось новое.
Голод.
Ничем не сдерживаемый, не связанный с ямой, храмом или утихшим зовом.
Свобода и голод. Нетрудно было догадаться, что последует дальше.
Сколопендра выживет. Её создавали с расчётом на подобные битвы.
Конан медленно поднялся, опираясь на меч. Он смотрел на стража долго — дольше, чем смотрел на любого врага.
— Ты спасла меня, — сказал он глухо.
Сколопендра дёрнула лапами. Клинки заскрежетали о камень. Она сделала шаг — не угрожающий, не осторожный. Просто шаг.
Конан понял всё сразу.
Она больше не была «меньшим злом».
Она стала просто злом, которое пойдёт дальше.
Он поднял меч. Без ярости или ненависти, просто с тяжёлой, холодной решимостью человека, который знает цену отсрочкам.
— Прости, — сказал Конан. — Но таков конец всех, кто может лишь одно.
Киммериец двинулся навстречу, проваливаясь по-прежнему, но, к счастью, лишь по колено.
— Ты сделала своё дело, — сказал он тихо. — Теперь я должен сделать моё.
Сколопендра не двинулась. Она молча наблюдала. Чёрная жижа пузырилась на её изломанном панцире, и Конану показалось — он видит, как там начинают проступать новые, только что выросшие пластины, ещё не успевшие отвердеть.
Существо излечивало само себя.
Киммериец, не спуская глаз с многоножки, вытащил короткий кинжал, вонзил в щель между камнями. Подтянулся, зацепился пальцами за щель, вновь вогнал кинжал, уже выше.
Вскоре он оказался наверху. На гладком камне он чувствовал себя куда увереннее.
Сколопендра подождала и двинулась за ним следом. Один из сломанных костяных клинков тоже покрывала пузырящаяся тёмная жидкость; скоро её оружие вновь будет в полном порядке.
Многосуставчатое тело причудливо сложилось, уродливая голова поднялась. Сколопендра со всевозрастающей ловкостью выбиралась из ямы.
Конан застыл, глядя на бывшего стража.
Сколопендра ползла медленно, словно проверяя — может ли она вообще передвигаться. Сегменты её скрежетали, клинки-лапы цеплялись за камень, оставляя борозды. Она больше не охраняла яму, не пыталась вновь услышать зов; она просто шла.
Киммериец прекрасно понимал, что будет дальше. Исполнивший свой долг страж выберется наружу, терзаемый голодом. И первое, что он увидит, — деревня под холмом.
Нетрудно догадаться, что воспоследует.
Конан стоял, широко расставив ноги, чувствуя, как дрожит под подошвами камень. Меч в его руках казался слишком простым и лёгким для этой схватки. Сталь против