На этой и последующей лекции я была уже умнее, записывала скупо и только основные тезисы, целиком сосредоточившись на домашнем задании, которое заняло еще один пергамент. Итого три свитка, полные каверзных вопросов, и ни одного ответа!
На обед были чай и булочки с изюмом. Ну, по крайней мере, на первый взгляд так казалось. Оказалось, мне действительно казалось. То, что я подняла с тарелки, больше походило на кусок мела или белого кирпича, обожженный сверху. Даже покрашенный ежик, с мохнатым животиком и складочками, больше походил на хлебушек, чем то, что я держала в руке. Кстати, я заметила — некоторые адепты-первокурсники как-то голодно посматривают на моего фамильяра. Пришлось спрятать колючего в заплечную суму, от греха подальше. А самой тщательнее присмотреться к одинокой изюминке, которая при ближайшем рассмотрении оказалась пауком, неистово вгрызающимся в мой обед.
Даже насекомых в этой академии не кормят!
Я деловито смахнула паука салфеткой и под возмущенный писк с пола обмакнула булочку в лимонного цвета жидкость, именуемую в этой академии чаем.
В свой обеденный перерыв я намеревалась поесть любой ценой. Вгрызться в каменную сдобу мне не удалось, но хоть смогла облизать бочек. Это и в самом деле была черствая булка, окаменевшая, наверно, еще в прошлом веке, в эру царя Гороха, испеченная из муки крайне низкого качества, в которую для веса подмешали мела. Про желтую, слегка сладкую субстанцию в чашке я умолчу: не моча, ну и ладно.
Вокруг меня слышались те же голодные сосущие и скребущие звуки питающихся адептов, и только Скел Черепов с каменным хрустом невозмутимо поедал свой обед, глядя куда-то в свои надбровные дуги. Он бы и от крышки стола кусок откусил, помажь его кто-нибудь вареньем.
Заморив червячка, мы все, по-прежнему голодные, снова поплелись на лекции.
Как дожила до вечера на куске черствой штукатурки с пауками — не знаю. Но подозревала, что на предстоящем свидании поведу себя крайне невежливо, попросив кавалеров прежде накормить меня до отвала, или сама их съем с голодухи.
После лекций я поспешила в светелку бросить суму, дать домовой чисти задание — найти и выписать из книг ответы на вопросы из трех свитков.
А что? Пусть платят! Не устраивает их академическая горница, увешенная неприятными обжигающими и связывающими оберегами, хотят в чистой бабаягской избушке жить? Пусть оплачивают проживание как могут!
Чисть, кстати, и не возражала, похватала свитки, споро разобрала учебники и молниеносно погрузилась в чтение, только перья по пергаменту время от времени скрипели. Это навело меня на мысль о том, что для этой чисти что угодно лучше, чем проживание в академии.
Я быстренько собралась, надев запасное академическое платье, и, немного подумав, повязала белый передник с волшебными карманами. В темных коридорах меня, конечно же, будет преотлично видно, зато в таких бездонных карманах поместится много еды!
Зыркнула на девиц, что в сторонке стояли, шептались да на меня косились, и отправилась на свидание. Быстрее с золотыми гульфиконосцами встречусь — быстрее узнаю, как в реальность попасть.
По коридору навстречу мне шел богатырь, задумчиво почесывая в затылке и поглаживая бурчащий от голода живот.
Мелькнула мысль пригласить его на поиски кухни, но я быстро сообразила — не стоит, голодный зверотырь все сожрет.
Удивляюсь, как он не съел несносное преподавательское пугало прямо на лекции?!
Витязь явно страдал, и усугублять его несчастья, поманив надеждой и оставив голодным, я не собиралась. Разведаю путь к кухне, тогда и поделюсь маршрутом со спасителем. Может, все зря и там еды тоже нет.
Я проводила взглядом горбатую спину богатыря, еще раз подивившись, откуда взялось такое чудо-юдо — не человек и не зверь, и поспешила на место встречи, которое нельзя было изменить.
По поздневечернему времени в главном зале академии никого не было, адепты валились с голодухи в свои постели или за неимением иной еды грызли гранит науки.
Скользнув через зал, я отправилась в академическую оранжерею с тайным намерением, пока жду Финистов, немного поживиться съедобными ягодами, кореньями, орехами и грибами, что академическая оранжерея пошлет. С голодухи уже была согласна на полынь. Ежки часто принимали полынные настои, чтобы бабаягская кровь была ядовитой для нечисти. На фрукты-овощи я не надеялась: если оранжерея не закрыта, то ничто не мешало студентам обчистить грядки до меня, аккурат еще в прошлом году.
Войдя во влажный подлесок, я привычно пошатнулась, но устояла на ногах и как ни в чем не бывало пошла дальше. Это академия привстала со своего гнездовища, размять курьи лапы. Живущие в академическом тереме быстро привыкали к этим разминкам и уже не вскакивали по ночам от титанического «ко-ко-КО-О-О!» и заунывного клекота в полнолуния.
Как я и ожидала, на грядках, в вазонах и плошках росли только ядовитые травы для борьбы с нечистью и все, что используется в оберегах и защитных амулетах.
Отсутствие тишины под токсично-пряной сенью ошеломляло. В каждом углу шуршало, свистело, гикало и гукало.
Часть растений дралась друг с другом, часть жрала соседей, некоторые «цветочки» по ночному времени решили выкопаться из горшков и пройтись погулять, и, судя по резким хищным движениям, они были так же голодны, как и я.
Появление Финистов ясно-соколов ознаменовала заунывная серенада и довольно фальшивое бренчание на лютне, явно где-то украденной. Потому как у инструмента не хватало струн, и он явно был расстроен, вероятно, неумелой игрой начинающих ловеласов.
Вздохнув, я приготовилась к любовному сражению. Перед нечистью не пасовала, а тут всего лишь два жалких женишка, что их бояться, не Кощеи ведь?!
Оперение соколов поражало и ослепляло, сам главный ловелас сказочной изнанки — Павлин Павлиныч — вырвал бы от зависти из себя все до единого перышка, зарекся соблазнять женщин и ушел бы в монастырь. Мужской.