Сердце ушло в пятки от стомегаваттного лучезарного счастья, написанного на рыле богатыря.
Витязь сидел на земле, скрестив ноги — шлем его валялся поодаль — и на манер «мы хотим ее, мы жаждем, моя прелес-сть, прелес-сть…» поглаживал бок крынки.
У меня волосы встали дыбом от этой картины. Совсем рядом одна из ежек с облегченным вздохом абсолютного и всепоглощающего женского счастья прислонялась к факельному столбу и с умилением поглядывала на пылающий огонь. Лицо ее и губы были частично обожжены. Видно, от особо жарких поцелуев.
И так обстояли дела с каждым, кто не бегал кругами по деревне.
Только объект всепоглощающей страсти, вожделения и любви у каждого был свой.
Здесь присутствовали куры, утки, гуси, швабры, котелки, башмаки, скалки, оружие ревнивых жен, изврат-то какой! Наблюдалась даже некая патологическая тяга к предметам, особо не любимым в обыденной жизни. Таким как кирка, лопата, плуг, серп и прочим орудиям тяжкого деревенского труда.
Что удивительно, животные и вещи отвечали занедужившим той же влюбленностью, словно разумные и живые.
Та еще собачья свадьба. Запредельная и необъяснимая чертовщина.
Поодаль обнаружился богатырь в пестром наморднике. Кто бы знал, что у зверотыря столь пошлые подштанники в крупное сердечко цвета пылающего сердца.
Витязь ходил среди влюбленных парочек и ничего не понимал, но, видно, чувство холостяцкого ежа у него было развито на ура, поскольку он, словно уж, намазанный маслом, избегал всех попыток связать себя этой заразной страстью.
Течение болезни было понятно, но вот причина и происхождение неизвестны. Болезные каким-то образом подхватывали любовную горячку и, судя по широкому, бессистемному разбросу предпочтений, влюблялись в первое попавшееся на глаза.
Кто насылал подобные болячки, что несчастных температурило так, что они готовы были лизаться и с огнем, и с острым лезвием — непонятно, но ясно только одно: плющило заболевших не по-детски.
Требовалось собрать полный анамнез и не заразиться самим. Стоило представить, как я милуюсь со сковородкой, так аж противно становилось, хотя у нее очень гладкая и обтекаемая ручка. Я тряхнула головой, прогоняя идиотские мысли.
От сбора сведений нас отвлекла толпа бегущих девиц, сделавших круг по деревне и ворвавшихся на площадь.
Мы с богатырем, не сговариваясь, подхватились и побежали прочь, но не тут-то было. Нам навстречу неслись деревенские красно-молодцы из тех, что еще остались без пары.
Две волны схлестнулись, взяв нас в кольцо.
И понеслось! Вот тут-то мы собрали анамнез по полной, а вместе с ним нам еще отсыпали тумаков с пинками.
Одно радовало — мы воочию увидели, как происходит заражение. Радостно было от одного того, что демонстрировали не на нас.
Маниакальная влюбленность закреплялась и подкреплялась поцелуем.
Парни и девки сливались, словно две половины одной монеты. Некоторым везло меньше.
Прямо на моих глазах деревенский олух споткнулся и промахнулся мимо девицы. Не удержав равновесие, пошел на посадку и впечатался лицом прямо в истоптанный песок деревенской улицы. Но тут же без промедления вскочил и пополз на четвереньках, попутно нацеловывая драгоценную пыль. Возился в ней, будто свин, сгребал ее кучкой для лучшего проявления своей преданности.
Меня еще раз передернуло от ужаса.
Половина дерущихся за брачное счастье выглядела и вела себя будто пьяные. Те же, кого уже накрыло, становились по-собачьи преданы объекту своего вожделения, тихи и безразличны ко всему.
А нас одолевали толпы деревенских.
Больше всего отравленные любовной горячкой реагировали на крупную добычу навроде богатыря. В тени его гигантского влияния меня практически не замечали.
А случайно елозившие по мне поцелуи, видно, не шли в счет. Вероятно, с живыми существами это работало по принципу из губ в губы. Правда, я уже лишилась фартука, воротника, носового платка и пояса. Счастливцы, урвавшие от моих щедрот драгоценные фетиши, теперь тихо сидели на песке, предаваясь своей страсти.
Мелькнула мысль быстренько переженить одну половину с другой, тем самым успокоив. Чего проще? Взял двоих, столкнул лобиками — и все, есть контакт и полное успокоение.
Но я тут же себя одернула: а ну как заклинание собачьей страсти снять не удастся? Что тогда?
Взгляд мой упал на зверотыря, я вздрогнула и вопреки своей воле бросилась к нему.
Ну уж нет! Ни одна бешеная девица не поцелует богатыря без моего ведома, пока он находится под моей защитой!
Я самоубийственно храбро метнулась наперерез оголтелым девам, что лезли на зверотыря и успела-таки в последний момент!
Стоило одной девице по головам своих товарок добраться до зверотыревой морды и сорвать с нее защиту, как я стремительно просунула между девицей и богатырем сковородку.
Пораженная в самое сердце искренней и чистой чугунной любовью, девица вцепилась в сковородку и отвалилась от богатыря, как насосавшаяся крови пиявка.
Спасенный витязь подхватил сорванную защиту и обмотал вокруг головы будто шлем, оставив только щель для глаз. Но на нем уже висли другие девицы и даже пара парней.
Толпа завизжала еще громче, увидев, что последняя приличная жертва ее любвеобильности становится недоступной, и набросилась на богатыря с небывалой яростью. От чего я совершенно растерялась: сковородок у меня больше не было.
За моей спиной, чуть не пробив мне голову, упало бревно, отрезвив меня и выведя из ступора. В последний момент зверотырь выбросил руку из кишащей незамужними девами каши-малы и, схватив меня за грудки, рванул на себя.
А позади приземистый деревянный терем, принадлежащий, видимо, старосте, трещал и крошился, осыпая все фонтанами щепы.
И в конце концов раскололся напополам, явив миру густой лес колючек за неимением листьев, переплетение веток и рой пестрых цветов.
Стоило терему рассыпаться на бревнышки, оттуда пахнуло и вовсе нестерпимым зловонием. Миазмы, вырвавшиеся из дома старосты, поползли по площади и распространились по всей деревне.
Слабый ветерок не спешил уносить приторный запах гниющей плоти, а стелившиеся по земле кольца пыльцы не давали унести прочь частокол, окружавший деревню.
Цветок растения, выползшего из преисподней, больше был похож на львиный зев, но по свисающей из зубастой пасти нитке слюны и шевелящемуся языку я бы назвала эти цветы собачьим зевом.
А дьявольское дерево, раскинув во все стороны колючие ветви, цвело и пахло прямо посреди деревни. Его непрерывно растущие тугие побеги стремились ввысь прямо из глубоких трещин в земле, которые, вероятно, вели в иные адские пенаты.
Гибкие плети-руки, разгоняя кольца ядовитой пыльцы, ползли по земле, хватались за все подряд и тащили к себе.
На моих глазах один из деревенских парней, обнимавшийся со шваброй, подхваченный