Когда тень раскидистых ветвей накрыла несчастного, уже было поздно. Его лицом завладела пасть собачьего цветка и намертво присосалась.
Такой же смертельный поцелуй получила и швабра, я посочувствовала несчастной.
Цветок оторвался от стебленожки, засох и упал. Вместе с ним рухнул как подкошенный и деревенский парень. Бледный, истощенный, лишенный всех сил и счастья.
Одно радовало — несчастный, похоже, остался жив, но лишился всех положительных эмоций и теперь лежал, разлученный со своей возлюбленной шваброй, тихо поскуливал и лил слезы.
А на проклятом навьими растении уже раскрывались новые бутоны.
И эта лианоподобная, сучковатая (вовсе не от слова сук!) тварь уже протягивала свои гибкие ветки к зверотырю. Богатырь, прижатый к земле горой цепляющихся за него дев, рычал, скалил клыки и мотал головой, но так и не мог прогнать запах дурман-цветов из своих ноздрей.
От тысячи поцелуев голову и морду зверотыря закрывали подштанники в сердечко, чего нельзя было сказать об остальных частях тела, которые подвергались безудержным ласкам. Девицы ползали по богатырю, словно мухи по сладкому, облизывая и зацеловывая все доступные места зверотырева тела, стремясь запечатлеть на его губах сладострастный поцелуй и слиться в идиотско-счастливом экстазе.
Но богатырь не сдавался, ревел и полз прочь от женатой жизни, на нем уже трещала одежда. Не выдержав, лопнул на пузе ремень и разошлись по шву портки. Незамужние девицы рвали добычу в клочья. Каким жестоким извращениям подверглись оголенные тылы богатыря, я упоминать не буду. Важно было то, что, несмотря на обмотанный вокруг лица намордник, приторный запах собачьей преданности проникал в ноздри и мозг богатыря.
Да я и сама чувствовала, как меня начинает, вопреки надетым на лицо подштанникам, неумолимо тянуть к столбу, торчащему рядом. В голову приходили мысли, что это самый красивый столб на всем белом свете.
Ведро, валяющееся на земле, тоже было ничего, так и хотелось прикоснуться к нему губами, а вон там поодаль лежала кочерга, не в моем вкусе, но тоже вся из себя такая притягательная. К ней-то я и направилась.
Если и дальше так пойдет, то все мы здесь очень скоро переженимся на первых попавшихся вещах и сельскохозяйственных животных. Морок этот продлится целый год, пока цветет собачья страсть, до зимы и холодов, по крайней мере, точно. А если эта испоганенная влиянием навьих фитодрянь еще и холодоустойчивая… Я даже боялась думать, что тогда.
Схватив кочергу, я глубоко вздохнула и направилась к зверотырю. Надеюсь, мой спаситель меня поймет и не будет держать на меня зла.
Два мощных удара заставили богатыря ойкнуть и отпустить девицу, с которой зверотырь играл в игрульку «перетяни друг друга». Непонятно было, кто кого и к кому тянет, а кто кого к себе притягивает.
Вроде бы девица настырно тянулась к богатырю, вцепившись в него когтями и выпятив губки бантиком, богатырь изо всех сил старался оттолкнуть от себя хищницу, но губы тоже складывал бантиком, хоть и воротил морду в сторону, это было видно даже через намордник из подштанников. Подобное двуличие меня и выбесило.
Я на всякий случай заранее решила, что во всем виноват противоположный пол, то есть богатырь. Рожа страшнее, чем у гориллы, но даже на такого «красавца» девицы и без собачьего морока гроздьями вешаются, а я ревную, между прочим. Это мне его в защитники отрядили, а не кому-нибудь еще. Не по деревенским девкам ягодка зверотырская.
Вот защитит он меня от всего и вся, вернусь я с победой домой, в родную изнанку, тогда зверотырь может и остальных на свое здоровье защищать. А то ишь как бережно от девицы отбивается, чтобы вреда той не причинить. Поэтому я била витязя от всей души, не скупясь, все ему, бабнику, на пользу пойдет. Пусть знает — сначала долг, а потом вдовы и девки деревенские!
Отпущенная богатырем и отравленная влиянием чудо-деревца, девица плюхнулась на землю и приложилась пятой точкой о дорожную пыль. Теперь синяк будет, не иначе.
Однако прямо на моих глазах девица энергично вскочила и ну обниматься с дорогой под нашими ногами.
О боже! Не знала, что оно еще и через пятую точку действует! Теперь я боялась даже присесть на лавочку. Вот так сядешь да на всю жизнь с ней вместе и останешься.
Зверотырь же, шипя от боли, потирал отбитые культяпки, которыми лапал девицу. Я же со всей силой своей любви приложила ему кочергой между глаз. Кочерга погнулась.
В голове героя явно прояснилось. Прямо по глазам, в которых мелькнула искорка стыда, я видела, что морок спал. Правда, ненадолго, неполная минута — и взгляд богатыря стал затягиваться поволокой, а губы стали препротивно складываться в трубочку и тянуться ко мне.
Я ударила с новой силой — наичистейший взгляд, полный осознания и понимания. И снова наползающая пелена дурмана. Я тяжко вздохнула: чего только не сделаешь, чтобы спасти свою жизнь и шкуру своего защитника. Рука опустилась снова.
Богатырь полз на карачках, медленно, но верно подбираясь к корням дьявольского дерева с твердым намерением вцепиться в ствол и выдернуть растения с корнями, какими бы те длинными не были. И я не сомневалась, что это зверотырю удастся, если только не помешает цветочный дурман, желтыми спиралями струящийся по земле. Богатырь не сдавался, а вот у меня было меньше решимости.
Я, как никто, понимала, что надолго ни меня, ни кочерги не хватит. По дороге я подхватила еще и деревянную скалку: для усиления эффекта прочищения мозга и обрабатывала ей зверотыря что есть силы, пока тот целеустремленно полз к дереву. Только силы эти меня покидали.
Вещей тоже хватило ненадолго, первой сдалась скалка, за ней — изогнутая восьмеркой кочерга.
Мы продолжали целеустремленно ползти на карачках, потом по-пластунски. Но приблизились только на половину расстояния, когда резко осознали, что нас непреодолимо тянет ко всей окружающей среде, вместе взятой. И неважно, что это — пыль под ногами, камень или коровья лепешка. От открывавшихся впереди перспектив меня передернуло, и я, вскочив, в страхе прижалась к зверотырю.
Богатырь, кажется, тоже осознал, что это конец.
А вокруг нас все любились — кто с чем и кто как. Наши намордники пропитались отравленными парами, и я больше не ощущала в себе сил сопротивляться.
Мы так и стояли, прижимаясь друг к другу.
А когда накрыло окончательно, я схватила зверотыря за волосатую морду. Погибать — так вместе!
На балде у заботливого монстра медленно, но верно росла россыпь шишек — моя отважная, но