Зверотырь словно ожил и тут же вскочил, попутно смачным сморком носа подбирая сопли.
— Обещаешь? — Видя, как витязь рукавом слезы по лицу и ушам размазывает да на меня с надеждой в глазах смотрит, я поняла, что зверотырь передумал умирать. Видно, очень дорого потерянное ему было. Вещь приметная, наверно, меч-кладенец или еще какая штука, особо любая мужскому сердцу, типа сапог-срамоходов, чтобы по бабам легче и быстрее ходилось. Этот ведь только нам, ежкам, всякие скатерти-саможранки и чугунные сковороды достаются, а мужики за то, что покруче хватаются.
И тут я засомневалась: если это артефакт такой приметный — чистый самородок, что из-за него и убиться можно или магвещь невероятной силы, то ее уже и прибрать к рукам могли. Как такую драгоценность найдешь?! Но чтобы мне, уставшей после боев праведных, не пришлось рыть могилу размером с Суэцкий канал, я готова была пообещать богатырю все что угодно.
— Обещаю! — взваливая на себя богатыря, крякнула я. — Мы же команда, хоть и с маленькой буквы!
А в следующий момент я, зажатая под мышкой умирающего, неслась, перебирая ножками в воздухе, спасать остальных. И откуда в этом пять минут назад почти покойнике силы взялись?
ГЛАВА 10
Любовно-щенячьи миазмы медленно рассасывались, а люди не спешили приходить в себя. Хотя на них уже ничто не влияло.
Остатки навьего дерева, что оживлено было да женить-пожирать людей навострилось, сожгли. Дыру в реальность кое-как залатали. Место силы очистили да под присмотром дежурных ежек оставили. В компании богатырей-защитников, по совместительству теперь мужей.
Что-то мне подсказывало, что через девять месяцев каждая из них ежек возьмет академический отпуск длиной чуть ли не на всю жизнь. Науку ведовства и богатыристики они будут постигать в перерывах между кормежками и пеленаниями. Теперь эти парочки так и останутся жить в той деревне.
Уходя, я все оглядывалась с нескрываемой завистью, понимая, что хорошо это, когда в деревне Яга своя есть. Под присмотром все будет.
Так и хотелось остаться с ними, потому как я нутром чуяла: впереди меня ждало что-то страшное.
Из деревни мы ретировались с глубочайшим позором. Староста, женатый на печке, сунул нам в руки корзину с объедками вместо телеги еды и захлопнул за нами покосившиеся ворота. И мы, удрученные и опозоренные, поплелись обратно в академию.
Одно радовало: корова, отныне вечная пассия одного из бронированных рыцарей, плелась за нами следом, любовно мыча. Упакованного в жесть богатыря не спасли защита и рогатый шлем, он пал жертвой коровьей любви. Хоть молоко теперь на завтрак будет.
Каждый из зачарованных возвращался назад кто с чем, и каждый был в глубине души счастлив.
Из всех спасся только обожженный витязь, но ненадолго, он еще пожалеет, что его не окрутило какое-нибудь ведро или гуляющая по деревенской улице курочка, когда будут снимать с него прикипевшие доспехи. Хотя то, как он их на себе любовно поглаживал, наводило на определенные мысли.
Получалось, что только мы с богатырем избегли собачьих чар, хотя я так до конца и не была в этом уверена. Вдруг мы все же успели коснуться друг до друга, потому как с чего это я ему взялась помогать его потерянное найти, когда у самой проблем выше крыши? Пребываю в непонятно какой академии, разлучена с любимым, не инициирована, силы не имею, единственная моя родственница в заложниках, и мне грозит страшная опасность! Последнее я прямо всем своим бабаягским обострившимся нутром чуяла, и оттого еще кошмарнее было, потому как чуяла, а откуда беда придет — не ведала.
Богатырь же, единственный из всех плетущихся, скакал по пыльной дорожке, будто ему мешок леденцов обещан был. Тут я и поняла, что долго это не продлится, и как поймет мой защитник, что я не спешу ему помочь, так сызнова умирать начнет.
А мне такой богатырь позарез нужен был после того, как я догадалась, откуда ноги у всей этой истории растут. Я себя уже не чувствовала так спокойно в этой академии, даже наоборот, бежать мне надо было, спасать себя, но Бабы Яги не убегают, а бой принимают!
И тут я осознала, что искать вещицу богатыреву придется, да побыстрее: как только отойдет от меня защитничек, так злые силы и набросятся со всех сторон.
На меня не нападают только потому, что зверотырь рядом, такого кто угодно забоится. Он и сам, когда в зеркало и блестящие предметы смотрелся, в первые секунды от ужаса вздрагивал, да само зеркало от испуга лопалось и трещинами шло.
Я прибавила шагу, догоняя несущегося на всех парах богатыря.
— Это, погоди, а твоя вещица, что ты потерял, какая она?
Богатырь встал как вкопанный и лоб наморщил так, что он горами и долами пошел, будто рельеф местности, долго и натужно думал, а в конце выдал:
— Красивая!
— Та-а-ак. — Кажется, все-таки задело нашего самого сильного по касательной, боевая травма налицо. — Это, случайно, не скалка? — предположила я.
— Не-а, — поджал губы зверотырь.
— Сковородка?
— Не. — На меня уже смотрели как на пришибленную и корили взглядом за недогадливость.
— Так что же? — разозлилась я. Можно так вечно гадать, перебирая весь хлам, в который мог влюбиться и потерять богатырь.
— Не могу сказать, не получается. — Вот те раз! — Только оно мне больше жизни дорого! — пооткровенничал богатырь и уставился на меня тоскливым взглядом, будто опять помирать собрался. — Хочу! Но не могу! Чувствую, что не могу, тяжко мне! Давит, тянет, хочу сказать, а не могу!
Вот те два!
«Что за дрянь такая неназываемая!» — ругнулась я про себя, а потом до меня дошло! Заколдован богатырь! Морок налицо, а возможно, даже и порча, хотя не знаю, что еще может сильнее его страшный лик испортить, но кто-то знатно постарался, заколдовывая его. С того чародея, видно, семь потов сошло, ибо богатыри славятся своей невосприимчивостью к чарам. Чтобы в колдовство верить, надобно страх и фантазию иметь, да интеллект недюжинный, а у богатырей все в мышцы пошло. Попробуй-ка внушить что-либо трицепсу? То-то же! А здесь явные чары.
С чего бы ему попросту не сказать, что за вещь, найдем ее — и дело с концом! Ан нет, не может он!
Зубами скрипит, рожу корчит так, что я сейчас в обморок хлопнусь, а челюсть свою клыкастую разжать и слово молвить не в состоянии.
— Красивая она, дороже жизни