— Та-ак… — в очередной раз протянула я, осознавая, сколько всего здесь интересного творилось, пока меня не было. Мать мне нового батьку нашла, ничего, что зелененький, зато смелый (или безмозглый), раз на зверотыря с сабелькой набрасывается. А вот и братик мой родненький, икру лопает, быстро ж они управились. Меня всего ничего не было…
Сердце стиснули тиски зависти и ревности к незнакомому ребенку, занявшему мое место в сердце матери, мне, может, тоже икры хоцца.
Как ни старалась я в себе эту чернуху подавить, так и не смогла. Все просматривала с неприязнью на жующего Павлика.
— Она ж это, говорит: раз такое дело, коли твоя кикимора озерная, бессовестная, ребенка бросила да чужого мужика из семьи увела, — продолжал плакаться мне в жилетку водяной, — да не из какой-нибудь семьи, а из яговской, так тебе за своей бабой и косяки исправлять.
— И? — От моего краткого, резкого, недовольного «и» у озерного на лысом лобике выступили крупные бусины пота, каждая размером с речную жемчужину.
— Вот я и исправляю как могу. Уж, почитай, сколько времени семьянин примерный, в сухости вашей этой реальной живу, зарплату домой таскаю. Ремонт делаю, посуду мою, носки свои мокрые где велено складываю, все как полагается… — изо всех сил оправдывался озерный.
Осмотрела квартиру придирчивым взглядом. Ремонт и вправду был, криво-косо поклеенные обои темно-зеленого цвета сжирали все пространство и без того крохотной квартирки, от чего казалось, будто ты сидишь в маленьком болотце.
Я прошлась по квартире. В детском углу темно-синие обои с диснеевской русалочкой и рыбками. В комнате та же самая болотная полутьма, только разных оттенков, и везде — во всех углах и на всех поверхностях — стоят ведра, тазики, кувшины, кастрюльки и кружки с водой. Я потянула носом воздух.
— Отсыреют, — вынесла я свой вердикт, возвращаясь на кухню и снимая горящее масло с плиты. Эх, испорчена моя сковородушка.
— Хто? — испугался озерный.
— И отвалятся. — Очередной непонимающий взгляд всех в кухне.
— Обои в МОЕЙ, между прочим, квартире! — рявкнула я так, что водяной бухнулся на колени.
— Не губи, Яга! Ребенок у меня малый на руках, где ж я тебе озерную-то кикимору взять мог? Неужто ты позволила бы помереть маленькому? Он ведь тогда меньше икринки был и единственный! Кикимора моя на много детей не согласилась, еле-еле уговорил ее на одного, и то заставила озеро на нее переписать! А как документы справлены были, так и бросила нас!
— Та-ак, — сложила я два и два. Отец мой, кажется, лесным хозяйством огромным заведует, типа частный заповедник. У него коттедж большой с участком земли у озера был. Вот куда кикимора эта, трижды будь она неладна, озерная утекла, в дураках всех оставив.
— Павлик тогда крохотный был, почитай, лет десять вылупиться не мог, и головастиком все болел, если б не Яга эта из реальности, озерный кивнул на мою мать, — так бы и помер. Выходила она его, как своего родного, за то век ей благодарен буду! Ничего не пожалею, ценой собственной жизни защищать стану и руки на себя наложить не дам! — как-то особенно решительно гаркнул распустивший во все стороны слизь и сопли водяной. — А квартирку мы сию секунду освободим, своих заберу только, и в момент съедем. Одну теплую одежку соберу, замерзнут ведь в вашей реальности… У вас ведь тут как: та зима, что зеленая, еще ничего, а та, что белая, — ласты можно склеить! — заметался по кухне озерный, хватаясь за вещи.
— А жрать-то все равно охота, — выдала я и с завистью посмотрела на усердно лопающего икру Павлика. Только это была уже другая зависть, я разом перестала ненавидеть неудельного озерного и настрадавшегося Павлика. Хотя этот скоро не как икринка будет, а папашу в росте и окружности догонит и перегонит…
Короче, все здесь было ясно. И катана объяснялась, и халат зеленый, и вопли эти дикие. Чертов Голливуд, как мозг-то неокрепший промывает! Насмотрелся этот озерный из сказки телевизора и вконец оборзел. У них там, в изнанке, иммунитету от местного телевидения нет, вот и подсаживаются.
Я несколько раз подбросила в руке остывшую сковородку и как бы невзначай примерила ее по размеру сыночку озерного. Подходит ли откормленная детская жопка к самопальной лопате? Павлик только с интересом заглянул внутрь, подергал зеленым носиком и, широко открыв зубастый ротик в ожидании очередной ложки, вернулся к икре.
А вот озерный прекрасно намек понял, бухнулся мне в ноги, да так и ползал вокруг, вереща, разводя по кухне сырость.
— Что хочешь спрашивай, нет у меня от тебя тайн! Чего угодно проси, я твой преданный раб навеки! Я за Ягу горой — хоть в пустыню, хоть в Арктику! — Видно, самые страшные места для водяного, оно и понятно: дикая сушь и зверский холод.
Ну, этот теперь мой с потрохами. Удручало только то, что моя мать все так же методично, ложка за ложкой, пичкала Павлика лягушачьей икрой, совершенно не обращая внимания на разборки, полным ходом шедшие на кухне.
— Ну, а это что? — я кивнула в сторону матери.
— Это… это… — заблеял козлом водяной, — пришлось так вот, иначе никак не получалось! Очень уж она о пропавшей дочери убивалась, руки на себя наложить хотела! Говорила, ничего у нее не осталось. Был муж, да весь вышел, к другой, изменник, переметнулся, сердце разбив да силу жить отобрав, — это она про яговскую мощь, поняла я, — мать умерла странной смертью, без совета и помощи оставив. Дочь была — и ту не уберегла, исчезла, пропала без вести, как и не было!
После этих слов я невольно вздрогнула, почувствовав всю бездну отчаяния. На то мы и Бабы Яги, все чувствуем, все тайное перед нами открывается. Только иной раз и знать не хочется.
— Ну, я вот тут маленько травки там, водорослей намешал, чуток, слабенько так, чтоб не помнила и думала, что они все живы, а то сил смотреть не было на то, как она страдала.
И тут я поняла, какая я неблагодарная свинья! Знание это ударило меня, будто наковальней. Я там с Кощеем милуюсь, изнанку от зла спасаю, а у меня тут