Цитата из «Войны с готами», приведенная в начале предыдущего абзаца, содержит авторитетное свидетельство о том, что богатые подарки не сдерживали кутригуров от нападений на имперские владения. Еще резче по поводу практики таких выплат Прокопий высказался в «Тайной истории», указывая на ее очевидную пагубность (Procop. Anecd. XI. 5–9; XIX. 6). Приведу лишь одно его суждение: «Огромное количество государственных ценностей он (Юстиниан. — Ю. В.) отдавал гуннам, которые то и дело являлись к нему, и в результате земля римлян оказалась подверженной частым вторжениям. Ибо, отведав римского богатства, эти варвары уже были не в силах забыть сюда дорогу» (Procop. Anecd. VIII. 5–6). Сходные оценки такой практики можно найти и в китайских документах, авторы которых указывали, что взятки, которые отправлялись предводителям хунну, не гарантировали спокойствия на границах, но являлись доказательством беспомощности государства [361].
Важным регулятором взаимоотношений мира цивилизации и мира степных кочевников, разумеется, был институт династических браков. Ваше уже говорилось, что к владыкам номадов направлялись китайские принцессы различных уровней их сложной иерархической лестницы (см. гл. 2, раздел «Восток и запад степного коридора. Сходство в различии») [362]. Такая практика, разумеется, была характерна не только для взаимоотношений хуннов и китайцев.
Еще одним регулятором взаимоотношений двух миров, призванным обеспечить спокойствие на границах, несомненно, был институт заложничества. Опасаясь беспокойных соседей, земледельцы, вероятнее всего, специально оговаривали положение, при котором к ним «на воспитание» присылались сыновья вождей номадов. По этой причине неудивительно, что ко двору императоров Поднебесной неоднократно посылались сыновья вождей хуннов [363]. Как можно полагать, это был старший сын, наследовавший престол. В китайских хрониках имеется сообщение о том, что после смерти шаньюя император отпустил заложника в орду, но на смену ему был послан другой, так что братья встретились по дороге [364]. Эту практику использовала и русская администрация Астрахани. Адам Олеарий в своем сочинении отметил, что в Астраханском кремле в качестве заложников содержится несколько человек из татарских мурз, «чтобы не было оснований ожидать мятежа» [365].
Отвлечемся, однако, от этих аспектов сосуществования двух миров и обратимся к более фундаментальным проблемам экономических взаимоотношений. «Пусть ваши овцы будут жирными!» — так звучит традиционное приветствие скотоводов Монголии, уходящее корнями в глубокую древность [366]. Это неудивительно, поскольку главное богатство кочевников Евразийских степей, да и не только их одних, всегда заключалось в стадах, прежде всего, в конях и мелком рогатом скоте [367]. Со своими стадами они могли передвигаться по маршрутам сезонных перекочевок из района летовок в районы зимников и обратно, при этом амплитуда кочевания, т. е. расстояние между двумя крайними точками, могла сильно варьировать в зависимости от местных условий, достигая 1000 км [368]. На своем пути номады легко могли пересекать водные преграды (рис. 7), а также и государственные границы, — к примеру, киргизы в XIX в. кочевали то на русской, то на китайской территории [369].
Рис. 7. Переправа табуна через Волгу (по: Толстой, Кондаков 1889б)
Такую систему подвижного скотоводства, в принципе, можно трактовать как оптимальную форму экономического освоения зоны степей и полупустынь с их высокопродуктивными кормовыми угодьями [370]. Следует особо подчеркнуть, что перекочевки номадов не были бессистемными блужданиями по степным просторам в поисках лучших пастбищ. Напротив, в обычной обстановке маршруты их передвижений были строго определены, пользование пастбищами и источниками воды регламентировано и т. д. [371]. Г. де Рубрук писал о татаро-монголах, что «всякий (их) начальник знает, смотря по тому, имеет ли он под своей властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью» [372]. Такое положение, конечно, было характерно для всех кочевых народов, в противном случае в системе кочевого скотоводства воцарился бы полный хаос [373].
Здесь следует обратить внимание еще на одно в высшей степени важное обстоятельство, связанное с устойчивостью маршрутов кочевания. Русский путешественник по Монголии Г. Н. Потанин выразил результаты своих наблюдений следующим образом: «Зависимость населения от физических условий страны при низших степенях культуры так велика, что установившиеся в стране направления миграций остаются те же в течение длительного ряда годов, несмотря на смену народностей» [374]. Это наблюдение было в полной мере подтверждено археологическими исследованиями районов летнего и зимнего кочевания гуннов. Летние стоянки располагались в непосредственной близости от рек, а зимники — вдали от них, в возвышенных частях предгорий. Исследователи при этом отметили парадоксальный факт их полного соответствия с современными маршрутами перекочевок [375].
Пребывание на зимних пастбищах — непростое время для кочевнической экономики. Обильные снегопады или гололеды могли привести к падежу скота. В это время в стаде в высшей степени важной становилась роль лошади, поскольку только лошадь, умеющая тебеневаться, т. е. добывать траву из-под снега, «при глубине снежного покрова до 40 см, могла обеспечить овцам и крупному рогатому скоту доступ к пастбищной растительности» [376]. Неудивительно, что именно лошадь