Обращаясь к более широкой теме, необходимо сказать, что кочевая экономика никогда не могла быть самодостаточной, автаркичной, и по этой причине номады стремились всеми возможными способами добыть дополнительные средства к существованию. Даже при ее нормальном функционировании многое зависело от других, главным образом, оседлых обществ, которые, по выражению А. М. Хазанова, создавали своего рода «гарантийный фонд», необходимый для жизнеобеспечения номадов [377]. Дополнительные средства могли быть получены различными путями: обмен с земледельцами, участие в международной торговле (сопровождение караванов и пр.), наемничество и т. д. [378] О грабительских набегах, обложении земледельцев данью, вымогании у них «подарков», а также о завоеваниях и прямом подчинении оседлых народов уже было сказано выше
Говоря о различии культурно-хозяйственных типов кочевых скотоводов и пашенных земледельцев, следует еще раз подчеркнуть, что первые, в отличие от последних, не могли жить замкнутым обществом, поскольку всегда нуждались в ремесленной и земледельческой продукции. Естественно, все это номады могли взять, так сказать, «по праву», то есть путем откровенного насилия, но если соотношение сил было не на их стороне, то тогда включались механизмы торгового обмена. В подтверждение такого положения приведу некоторые наблюдения специалистов. В отношении монголов Б. Я. Владимирцов подчеркивал, что из насущных предметов им недоставало «муки, оружия, а затем всяких "предметов роскоши" прежде всего тканей» [379]. Венгерский этнограф А. Рона-Таш отмечал: «Кочевое общество с его экстенсивным скотоводческим хозяйством не могло обеспечить себя всеми предметами повседневного обихода» [380]. Это толкало номадов к торговым связям с земледельцами, при этом, наряду с продуктами земледелия, «кочевники увозили с собой предметы роскоши, ткани, ювелирные изделия, оставляя взамен скот, меха, кожи и другую продукцию» [381]. Т. А. Жданко также считает, что «кочевники не могли существовать без продукции земледелия и ремесла и регулярно обменивали скот, кожу, шерсть на хлеб и ремесленные изделия» [382]. И. Я. Златкин даже полагал, что «на всем протяжении Евразийских степей кочевое скотоводство приобретало характер устойчивого и развивающегося производства в тех случаях, когда оно находило там рынок сбыта для излишков и источник снабжения продуктами оседлых земледельцев и ремесленников» [383]. Такое положение нашло отражение даже в таджикской народной пословице, на которую обратил внимание академик В. В. Бартольд, — «нет турка (кочевника. — Ю. В.) без таджика (земледельца. — Ю. В.)» [384]. Совсем не исключено, что в данном случае он опирался на изречение Махмуда Кашгари, тюркоязычного автора XI в., которое гласит: «Нет тюрка без тата (таджика), нет шапки без головы» [385]. Количество подобных примеров можно было бы расширить практически безгранично [386]. Все они убеждают нас в том, что кочевники в силу специфики их хозяйственной системы были заинтересованы в торговле с земледельцами, легко вступали в контакт с ними, подчас отстаивая свое право на торговый обмен силой оружия.
Есть все основания считать, что кочевники были заинтересованы в торговле с земледельцами больше, чем те в торговле с кочевниками [387], при этом необходимо особо подчеркнуть, что для номадов торговля была нужна не ради получения коммерческой выгоды, а ради самого их существования [388]. Такое положение стало одной из причин того, что культурное различие в мире номадов, по мнению Т. Барфилда, во многом определялось тем обстоятельством, какой центр оседлых цивилизаций являлся для них основным партнером: Китай, Иран или Европа [389].
Еще раз возвращаясь к Китаю, следует признать, что эта империя в идеале вполне могла быть автаркичной, однако торговля со степью здесь существовала почти всегда и запрещалась лишь периодически. Эта торговля была явно направлена не на получение каких-то крупных экономических выгод для китайцев, а на замирение опасных соседей [390]. О. Латтимор называл ее gift-trade, считая, что она была политическим, а не экономическим фактором [391].
Понимание экономических связей номадов с земледельцами, как видим, сопряжено с целым рядом очень непростых проблем. В научной литературе они, однако, порой стали трактоваться в сугубо функциональном аспекте. Ж.-П. Дигар, к примеру, рассматривает взаимодействие кочевых и оседлых народов в экономической сфере как форму производственной специализации, хотя участники этого взаимодействия, по его мнению, не могли в равной степени получать выгоды от сотрудничества [392]. Сходным образом понимает эту проблему Б. В. Андрианов, он пишет: «Между зоной кочевников и оседлых земледельцев устанавливались своеобразные формы взаимного экономического приспособления, разделения труда, торгового обмена, общественно-политического и культурного взаимодействия...» [393] Г. Е. Арешян также склонен говорить о роли номадов в межэтническом разделении труда [394]. Еще в 70-е годы ХХ в. наметилась тенденция рассматривать номадов и оседлых земледельцев как своего рода полярные комплиментарные оппозиции [395], как «сектора» единой экономики [396]. Однако все эти разговоры о межэтническом разделении труда или своего рода трудовой кооперации между номадами и земледельцами, возможно, имеют смысл для отдельных ситуаций в конкретных районах современного мира, но в общеисторическом плане для пояса Евразийских степей они вряд ли хоть сколько-нибудь продуктивны. И дело здесь не только в военном превосходстве кочевников, о чем так много было сказано выше. Даже в мирной обстановке оседлый крестьянин, как писал В. В. Радлов, беззащитен перед кочевником [397]. При конфликтах внутри кочевых сообществ, угоне скота и т. п. номады могли выследить обидчиков, собрать необходимые силы и защитить свои права, а вот у крестьян в подобном конфликте с подвижными скотоводами это вряд ли получалось. По этой причине «среди оседлого населения кочевники слывут разбойниками и ворами и считаются нежелательными соседями» [398]. Ситуация, описанная В. В. Радловым, представляется достаточно типичной, а значит, о «полярной комплиментарности» при таком положении можно предполагать лишь с очень большой натяжкой. В этом плане большего внимания заслуживают идеи, высказанные другими исследователями. С. А. Плетнева, к примеру, признавала возможность симбиоза между кочевническими и земледельческими обществами, но обоснованно считала, что этот симбиоз чаще всего был насильственным, и насилие при этом исходило со стороны кочевников [399]. В. М. Массон также склонялся к мысли о взаимодействии, а не противопоставлении мира номадов и мира древних цивилизаций, но это взаимодействие, по его мнению, могло быть как конструктивным, так и деструктивным [400]. Периоды относительно мирного сосуществования двух миров, как уже неоднократно говорилось выше, сменялись катастрофами, и для достижения хотя бы видимости взаимопонимания требовалось немалое время.
Конечно, кочевнические объединения нельзя считать сугубо грабительскими или хищническими. Между каждой крупной группой номадов и оседлым обществом (обществами) всегда существовал своего рода симбиоз, развитие которого могло варьировать в зависимости от интенсивности прямых