Французский посланник, словно ужаленный, вскочил с места, послышались изумленные возгласы; кое-кто из женщин в испуге закрыл лицо руками. Раненого, истекающего кровью петуха быстро изловили и, схватив за общипанную шею, унесли.
Ошеломленный патриарх Аквилеи и Тревизан пытались восстановить спокойствие. Они догадались, что выходка с петухом была недостойным намеком на прошлогоднюю битву при Павии [81], когда разбитые наголову французы позволили захватить в плен Франциска I. Напуганный возможными последствиями оскорбительного происшествия, Тревизан рассыпался в извинениях перед французским послом. Тот отвесил церемонный поклон и ледяным тоном заявил, что удаляется. Однако патриарх крепко удерживал его под руку, не желая, чтобы празднество прервалось: ему нужно было довести до конца беседу с английским послом о церковной собственности в Риме и Лондоне. Французский посол казался неумолим: бледный, он срывающимся голосом требовал, чтобы его не смели задерживать.
Посреди всеобщего замешательства вскочил на стол и решительно поднял руки некий молодой прокуратор. Это был Марко Гримани.
— Хозяин дома Тревизан, — объявил он, — к этой шутке, разумеется, непричастен, и, следовательно, не стоит прерывать празднество, устроенное в честь знаменитого прелата, посланников и главным образом знатных венецианских красавиц. Он и его друзья Молин, Приули и Виттор Гримани по позволят празднику прекратиться.
Слова юного прокуратора вызвали всеобщее одобрение, и женщины грациозно захлопали в ладоши. Слуги убрали со стола разбитые вазы и бокалы, заменив все это новой посудой, водрузили на прежнее место канделябры, и оскорбленный посол немного умерил свой гнев.
Окружившие его гости, и в первую очередь дамы, наперебой провозносили выдержку и хладнокровие, с которыми французский вельможа воспринял шутку. Тем временем в зале уже была готова сцена для представления трех комедий.
Слуги зажгли фонари, и среди гостей прошел слух, что прекрасные декорации выполнены Тицианом.
Получив известие о шутке, учиненной над французским посланником в доме Тревизана, прокураторы старого Совета Сорока по гражданским делам вызвали на совещание цензоров, которые, вместо того чтобы углубиться в суть вопроса, принялись весело пересказывать друг другу исполненные на празднике в доме Тревизана театральные сценки: все уже были наслышаны о происшествии с петухом.
Поступившее в Сенат письмо Тревизана с извинениями развеяло последние сомнения среди членов Совета, ибо совпадало с протестом, полученным от французского посла. Издевательская шутка — живой петух с обрубленным гребнем и связанными ногами, выпущенный на стол во время празднества в честь патриарха Аквилеи в присутствии иностранных послов и венецианской знати, — расценивалась как оскорбление Франции.
Старый Совет Сорока принял решение, учитывая то обстоятельство, что празднество было устроено в честь высокого духовного лица, передать дело в Сенат de expulsis [82], дабы соблюсти тайну.
Прокураторы перебрасывали дело друг другу, словно костяные шары; пришлось дожу, до которого донесся стук этих шаров, вызвать на аудиенцию Санудо. Дож хотел знать правду. И Санудо, присутствовавший на празднике, рассказал как на духу обо всем случившемся, глубокомысленно добавив от себя, что события приняли нежелательный оборот и что слухи уже распространяются в народе. Он сообщил также дожу, что показанные после ужина комедии явились еще большим злом, особенно в исполнении Рудзанте и Менато. Крестьянские сюжеты со всеми их непристойными интригами и сквернословием не подобает показывать в присутствии дам, патриарха и послов.
Раздраженный этой историей, дож отослал Санудо…
Он питал слабость к французам; однако, негодуя по поводу недостойного издевательства, в глубине души испытывал чувство злорадного удовлетворения оттого, что все это произошло на празднестве в честь высокопоставленного духовного лица. Тем не менее следовало восстановить мир. Он вызвал к себе Альвизе Приули, поручив ему нанести визит оскорбленному посланнику и передать личный дар дожа: великолепный муранский бокал. Он распорядился также, чтобы Совет Сорока занялся расследованием дела: ему хотелось заглянуть в глаза самому шутнику.
Дожа серьезно беспокоило мнение Санудо, который отнюдь не был ханжой, о спектакле и комедиантах. Дож знал, что на празднестве присутствовал его посол в Лондоне Антонио Суриан, и распорядился вызвать того в Сенат. Мысли о случившемся не давали покоя.
Суриан доложил, что зрители смеялись во время фарса Кереа и аплодировали причудливому и грязному фарсу Рудзанте. Была показана сцена, в которой молодая крестьянка изменяет своему мужу, некоему Билоре, и совершает побег из Падуи к знатному гражданину Андронико в Венецию, где поселяется в его большом доме. Вот это не вызвало у дожа возражений, а рассказанная сцена даже напомнила ему историю о юных девах, которые легли в постель к Соломону, дабы согреть его своими телами. Но Суриан упорно утверждал, что в образе знатного гражданина зрители узнали одного из нынешних членов Совета Десяти, и шепнул на ухо дожу имя. В комедии одураченный своей женой Билора разыскивал знатного гражданина, вонзал в него кинжал и затем плевал на его труп. Нарисованные Тицианом декорации были превосходны.
Отпустив Суриана, дож принял решение удалить из Венеции дерзкого комедианта. Но кто он, этот новоявленный крестьянин?
Вспомнилось: шесть-семь лет тому назад этот же актер исполнял «Реплики солдата» вместе с Менато, а спустя некоторое время, при доже Гримани, показал в Крозекьери бесстыдный фарс о Бетии, распутной крестьянке. В свое время Совет Сорока по гражданским делам дал разрешение на выступление труппы. Теперь же Совет обвинял венецианскую знать в том, что она пригрела несносного комика, друга Альвизе Корпаро, и утверждал, что артист питает особую симпатию к сторонникам императора.
Обвинение носило столь явный характер мести и распространялось с такой настойчивостью, что знатная дама Вендрамин, присутствовавшая на празднестве в честь патриарха Аквилеи, решительно высказалась в поддержку Рудзанте. «Вы не должны давать его в обиду, — заявила она дожу, — и бросать на расправу вашим ужасным ищейкам. Никакой он не простолюдин. Все это лишь маска, слова. Приглядитесь получше, и вы увидите в нем редкостного поэта».
Дожу оказалось достаточно этого мнения, и он решил распорядиться, чтобы члены Совета Сорока дозволили артисту выступать