Остывший и удовлетворенный Гритти собирался осуществить свои намерения, когда однажды, разбирая утренние бумаги, он обнаружил доклад о результатах расследования по делу о происшествии в доме Тревизана. В довершение всего к нему собственной персоной прибыл прокуратор Моро из Совета Сорока, желая высказать свои соображения. Слуги Тревизана, сообщил он, настроены против французов, и потому следователям ничего не удалось добиться. Застряв на мертвой точке, они постарались навлечь на комедиантов самые серьезные подозрения; посему эту смехотворную историю («А ведь и правда, — подумал дож, — действительно смехотворную!») можно закончить очень просто: подвергнув Рудзанте и Менато публичной порке.
Дож с иронией взглянул на прокуратора. «Браво, — хотелось ему сказать. — Сегодня вы предлагаете выпороть любимца венецианской знати, а назавтра тот изобразит меня театральным пугалом». Он снизил голос чуть не до шепота, и тугой на ухо прокуратор почти ничего не расслышал.
— Я перестаю вас понимать. Вы — образованный человек и, казалось бы, должны мыслить широко и свободно. Вместо этого у вас замашки ищейки. А если мне нужен совет надежного человека, к кому прикажете обращаться? К кому, скажите мне? К канцлеру, может быть? А тот назначит какого-нибудь папского приверженца или магистрата, в голове у которого нет ничего, кроме святой Девы.
Дож прямо глядел в бесцветные глаза на лоснящемся лице прокуратора и, наверное, прочитал предостережение в выражении его землистого лица. «Ну, конечно! — с иронией подумал он. — Как я сразу не догадался, что вы — служитель божий! Нет, спасибо! Хорошую порку, говорите, чтобы признался в грехах? Каких? Неужели вы не понимаете, блаженная душа, что покуда венецианцы смеются, я могу спокойно заниматься нашими собственными распрями и дрязгами?»
Он усмехнулся:
— Благодарю вас, Моро, я подумаю. Но — полное молчание.
Распрощавшись с прокуратором, дож вызвал канцлера Николо Аурелио и передал ему бумаги Моро со словами:
— Это дело нужно замять. Вы меня поняли? Французский посланник удовлетворен принятыми мерами. Будьте осмотрительны. Найдите способ встретиться и переговорить с актерами. Этот Рудзанте, кажется, друг Тициана? Мне сказали, что Тициан делал декорации к комедии. Так вот, этого Рудзанте придется удалить из Венеции на год-другой. Пусть поработает в Падуе, у своего друга Корнаро, или в Мантуе. Действуйте немедленно, но без шума и деликатно. В конце концов, он комедиант и должен смеяться над нами. Разве пристало нам всерьез обижаться на его насмешки?
Часть третья
Аретино в Риальто
Дом Аретино [83] на Большом канале смотрел на мясные и рыбные ряды, на белый палаццо Камерлинги. Дом стоял по левую сторону Немецкого подворья и возвышался над одним из лучших районов города, где расположен мост Риальто.
Покинув Мантую, Аретино не желал жить отшельником. Утомленный деревенскими дорогами, равно как и дворцом Гонзага, он подыскал себе жилище в самом центре Венеции, где кипела светская жизнь.
Окна дома писателя выходили на площадь и на канал Сан Джованни Гризостомо. До комнат доносились гортанные выкрики, свист и говор людей, которые толпились на мосту Риальто, выскакивали из барж на берег или выгружали из широких лодок фрукты, зелень, чаны с живой рыбой, выловленной в лагуне.
Аретино разместил в комнатах и зале прибывшие из Мантуи вещи: большие шкафы с одеждой, ящики с бельем, столы, стулья, книжные шкафы, которые он возил за собой из города в город, всякую утварь и безделушки, полученные в дар от знатных синьоров, ящики и мешки. Рукописи он сразу же разложил по своим местам в специальном сундуке с двадцатью четырьмя отделениями. Лишь постель пришлось приобрести в Венеции, поскольку именно здесь умели по-настоящему делать мягкие перины. Он мечтал о роскошной постели, где можно предаваться любовным утехам и безмятежному отдыху. Понадобились новые простыни, и он приказал Менико, своему венецианскому слуге, купить лучшего бомбазина.
Домовладелец Боллани, у которого снял квартиру этот знаменитый и наводивший на всех страх писатель, заботливо помог ему развязать веревки, расставить вещи, развешать портьеры, а вечером Аретино созвал друзей, знатных господ и дам. В его доме собрались нотариус и прокуратор Маффео Леони, весельчак Серена, приводивший в восторг забавными рассказами о венецианских семьях Пьерину и Катеринетту, Франческо Мочениго и знатная дама Джакома, Франческо Марколини, который снабжал друзей не только новинками своей печатни, но и гораздо более вкусным товаром с собственных огородов в Маламокко: зеленью и овощами, черешней, клубникой, абрикосами и мускатными грушами, связками инжира, белым и красным виноградом. Именно Марколини как-то сентябрьским днем после обеда привел Тициана в дом писателя.
Бурно и громогласно, с какой-то чрезмерной пылкостью приветствовал его Аретино.
Тициан, предупрежденный Бастьяно Лучани и Марколини о коварстве этого человека, силился напустить на себя беззаботный и безразличный вид. Аретино же, все более распаляя себя, пустился превозносить картины Тициана, виденные им в Ферраре, то и дело обращаясь к Марколини и призывая его присоединиться к похвалам. Когда уселись в гостиной, Аретино подозвал Менико:
— Теперь самое время отведать вина, что прислал нам граф Манфредо ди Коллальто. Принесите-ка две бутылки.
Тициан видел перед собой беспокойные глаза, крупные ноздри, мясистое лицо с плотоядным выражением губ, утонувших в рыжей бороде, незаметно изучал массивную фигуру и пухлые руки с короткими пальцами. Исполненные важности движения Аретино были агрессивно-медлительны, в то же время в них ощущалось проворство старого льва, готового нанести удар когтистой лапой или немедленно проглотить все что заблагорассудится.
Первое впечатление от облика Аретино прочно осело в памяти Тициана. Даже потом, когда, сделавшись друзьями, они стали общаться друг с другом на короткой ноге, насколько это было выгодно обоим, его образ оставался неизменным для художника.
Аретино открыл причины, заставившие его покинуть Рим [84] и переселиться сначала в Мантую, а потом в Венецию; рассказал о днях, проведенных в Говерноло на По, у смертного одра своего друга Джованни далле Банде Нере, который в столкновении с ландскнехтами получил два ранения в ногу и умирал от гангрены.
Джованни согласился на ампутацию ноги лишь после того, как, придя в полное сознание, увидел собственными глазами свою гниющую конечность. «Отрежьте немедленно!» — вскричал он. Хирурги запалили факелы, расстелили белые простыни и привели восьмерых мужчин, чтобы держали пациента. Вооружившись пилой, они приготовились ампутировать ногу ниже колена, когда Джованни вдруг заявил, что и двадцати солдат не хватит, чтобы удержать его. Еще он потребовал, чтобы принесли свечу и чтобы ему было видно, как режут ногу. Я бежал от этой сцены, рассказывал Аретино,