— Вы, Кампаньола, могли бы работать лучше, — заметил Тициан, кивнув на дощечки. — Вам достаточно лишь захотеть. И отошел, чтобы вместе с Франческо подровнять выставленный для обозрения строй картин.
По дороге обратно, в другую часть здания, Франческо шепнул:
— Хочу вас предупредить. Здесь поговаривают, что Аретино — отпетый проходимец и что у него полно врагов.
— Ну и что? — с раздражением воскликнул Тициан.
— Мы люди мирные, — продолжал Франческо. — Работаем ради вашей славы… Ради вашего таланта.
— Ох, Франческо, — ответил Тициан. — Разве этого достаточно? Уважение к нам со стороны правителей меркнет с каждым днем, и чтобы этот огонь не погас, нужно раздувать его всеми способами. Я надеюсь, вы слышали о том, как ведет себя некий юный неуч по имени Порденоне. Этот герой явился в Рим, нахватался там чего-то понемногу у Рафаэля и Джулио, а теперь приехал к нам, чтобы здесь мазать на высоких стенах изображения святых с их чудесными деяниями. Собирается, видите ли, тягаться с Пальмой и со мной! — Тициан разразился смехом. — Пускай попробует! Пускай! — восклицал он. — А мы выставим «Святого Петра Мученика» [88] для Сан Джованни-э-Паоло. Братство и Пальму пригласило участвовать в состязании. Померяемся силами!
Он оживленно захлопал в ладоши, словно кому-то аплодировал, и, наклонившись над своим большим столом, принялся искать какие-то листы.
— Извините… — сказал Франческо.
— Не нужно извиняться, я не услышал ничего плохого. Вы же знаете меня. Я как бегущий конь: то пугаюсь каких-то теней, то меня одолевают мухи, то раздражают погонщики. Не выношу удил, ненавижу людей, кричащих мне в уши. Знаю сам, куда мне бежать и что делать.
— Ну, конечно, конечно… Вам решать, — ответил Франческо и удалился.
Тициан, взяв в руки рисунки Вальбеллуны, подумал, что чересчур легко согласился принять Аретино, не побеспокоившись о возможных последствиях этого визита. Ему было известно, что писатель долгое время жил в Риме, дружил с дворами Урбино, Феррары, Мантуи, водил дружбу с художниками и был на короткой ноге с крупнейшими из них. Он не просто входил в их дома на правах друга, но свободно разбирался в теории живописи, понимал толк в форме, цвете и главным образом был знатоком и ценителем идей, тех самых, которые, по словам Бастьяно Лучани (кстати, прозванного Дель Пьомбо [89] за его монашескую должность: он запечатывал свинцом папские послания), стекались в Рим со всех концов света.
Тициан разместил малые полотна в мастерской, установив их на нужном уровне и в правильном освещении. Доска для Пезаро была почти закончена, алтарный образ со святым Николаем для Феррары находился еще в работе; как раз в эти дни художник тщательно выписывал облачение святого Николая, столь причудливо украшенное, что можно было только позавидовать.
Вынув по этому случаю на свет божий и освободив от пыли и паутины старые полотна, он не без удовольствия вновь взглянул на «Саломею», «Флору», «Святое семейство с кроликом» [90], написанное для Чечилии, «Прелестную кошку» и портрет Винченцо Мости. Наконец, огляделся вокруг и удовлетворенно вздохнул. Ему даже почудилось, что все эти вывешенные и выставленные работы напоминают вместе декорацию для какого-нибудь спектакля. Хотелось сказать: «Моя живопись перед вами. Вот. Эти картины — моя речь, мой язык; словесные объяснения излишни. Говорить будете вы, а я пока помолчу».
Аретино не сможет не согласиться с ним хотя бы в этом: что каждый по-своему говорит о самом сокровенном. Вопрос в том, как он это делает.
Едва вступив в мастерскую, Аретино целиком заполнил ее собою. Широко и тяжело шагая по просторной комнате, он останавливался перед картинами на нужном расстоянии и то щурил глаза, то прикрывал их рукой с видом знатока, то запускал пальцы в бороду.
— Божественная женщина, — пробормотал он перед «Прелестной кошкой», очарованный исходящим от полотна светом. — Завидую вам!
Впервые видел он в живописи то, что мечтал увидеть: фигуру, сотканную из света. Исчез рисунок, который разграничивал форму и пространство. Это было подлинное новшество в живописи.
Аретино вспомнился мартовский полдень, когда, очутившись впервые в Венеции на центральной площади, у двух колонн возле самой воды, он увидел уходящую вдаль водную гладь между монастырем Сан Джорджо и оконечностью таможни и поднял глаза к облачному небу. Тогда у него даже не возникло вопроса, откуда берется особое, присущее этому городу сияние. В Венеции сливаются вместе два света, неустанно повторял он про себя, радуясь сделанному открытию, один от неба, другой от воды. И вот Тициан уловил эту особенность и перенес ее на полотно.
— Как вам повезло, — наконец сказал он Тициану, который следовал за ним от картины к картине; и поскольку художник, ошарашенный столь искренним проявлением чувств, не мог выговорить ни слова, продолжил: — Я говорю, вам повезло, ибо вы видите и пишете то, чего никто другой не видит. Рафаэль бы позавидовал.
Они подошли к его рабочему столу. Аретино уселся напротив Тициана.
— Говорите, говорите, — попросил его художник, а сам уже разыскивал на столе чистую бумагу. — Не обращайте на меня внимания. Я воспользуюсь вашим присутствием, чтобы сделать набросок.
Аретино при этих словах вновь почувствовал себя величественным и всемогущим; вспомнил о своем пурпурном одеянии и принял позу солдата.
— Продолжайте, говорите же!
И поскольку Аретино не нужно было долго упрашивать, Тициан быстрыми штрихами обозначил на листе бумаги глаза со взъерошенными бровями, волосы, бороду. Жирными линиями выделил пряди волос и провел тонкую линию между губами. Сильно выступающая вперед нижняя челюсть придавала лицу писателя жестокое выражение. Из-под волос выпирало большое ухо с толстой мочкой.
— Пожалуйста, говорите и чувствуйте себя как можно свободнее, — попросил Тициан. И подумал с гордостью: «Этот лист бумаги увековечит вас таким, какой вы есть [91]. — Он нашарил тонкую кисть, пососал ее. — Сделаю вам пунцовую одежду. Не сразу, правда; нужно еще подумать. — Он сплюнул слюну вперемешку с бистром и, вновь пососав кисть, принялся работать полутонами. — Вот мы и познакомились поближе. Как знать, может быть, нам суждено сделаться компаньонами в делах и мы станем выкачивать деньги из князей и его святейшества. Такой человек, как вы, весьма полезен, чтобы держать подальше наглецов с их кознями. Сделаю вас крупным и внушительным, молодым; женщины станут любить вас еще больше,