Тициан недооценивал способностей и предприимчивости Аретино. Тот обладал могучей хваткой в делах, чего ему самому недоставало, потому что художник ценил живопись более денег. Когда его воображению являлись фигуры, он стремился немедленно перенести их на полотно, и делал это с таким страстным нетерпением, с каким женщина разрешается от бремени.
Он вовсе позабыл о том, что приор братства Сан Джованни-э-Паоло, Джакомо де Перго, втянул его в этот фарс соперничества с Пальмой и Порденоне, вдобавок потребовав, словно от ученика, эскиз «Мученичества». И поскольку Тициан был в превосходном расположении духа (к тому же вся история с эскизом была задумана, чтобы ошеломить соперников), ему вспомнилось, как в тот день, превозмогая лихорадку, он листал альбом с набросками Вальбеллуны. Мученичество святого Петра — не Христова апостола, а инквизитора миланского трибунала, убитого в ломбардском лесу двести лет назад, — вот что выдвинулось теперь на первый план. Когда на Петра и его спутника, расположившихся под большим деревом, напал разбойник, был поздний вечер, почти ночь, и Тициан записал на листе (редкий случай, потому что он никогда ничего подобного не записывал): «Вечерний час, рваные облака, вспышки зарниц, индиго и ляпис-лазурь, стадо с пастухами, белое на зеленом».
Ухватив идею, он захотел немедленно опробовать ее и заметался по мастерской в поисках полотна. Наконец нашел одно, приготовленное для портрета Альфонсо д’Эсте, гладкое как бархат, установил его на мольберт, убедился в том, что поблизости никого нет, и, отыскав подходящие кисти, углубился в свой лес.
Чутьем он понял, что здесь нужна яркая сцена, а не просто эпизод из жизни святого Петра — инквизитора, судившего в Милане и Комо ростовщиков. Джакомо де Перго посвятил его в историю жизни монаха… Здесь нужна была сцена в лесу.
Аретино доставляло удовольствие наведываться к Тициану, появляться у него в мастерской без предупреждения, выпытывать новости. Как-то раз он увидел набросок «Мученичества», прочитал договорную бумагу, подписанную Тицианом вместе с приором, и, когда дошел до места, где было написано, что художник получит сто золотых дукатов, разразился безудержным хохотом.
— Стало быть, — проговорил он, пока Тициан с трудом пытался оторваться от мира образов и возвратиться на землю, — вы создаете полотно таких больших размеров за какие-то сто дукатов? Почему вы сразу не отказали этим вшивым монахам?
Художник окончательно вернулся на землю.
— За картину для Фрари епископ Пезаро заплатил мне и того меньше, — возразил он.
— Пезаро — прославленные скупердяи, — заявил Аретино.
— Я получил шестнадцать дукатов в Падуе за фрески для Скуола, — сказал Тициан. — А когда каноники Санто Спирито ин Изола отсчитали мне десять дукатов за «Святого Марка на престоле» [92], я был уверен, что мне платят, как настоящему мастеру. Каноник Альверольди…
— Такие ничтожные деньги платят только жадные монахи и мелкие торговцы, — сказал Аретино. — Низкородные люди, которые считают каждую монету.
— Но если уж и герцог Альфонсо начинает торговаться, — хохотнул Тициан, — то дальше ехать некуда. Неужели вы всерьез верите, что титул делает человека щедрым?
— Я ни во что не верю. Но необходимо им всем растолковать, что ваши произведения исполнены достоинства, о котором с завистью говорят придворные синьоры, кардиналы и даже Его святейшество. Для начала в число претендентов запишем князя Гритти и Карла V [93]. Окажем им такую честь. Для этого придется разослать несколько писем, я уже все продумал.
Тициан невольно ретировался за свой большой стол и там, не поднимая глаз, разглядывал какие-то рисунки.
— Теперь о другом, — продолжал Аретино вкрадчиво. — Вы человек образцового поведения, простой, сдержанный. И это прекрасно. Но одеваетесь вы, мягко говоря, более чем скромно. Тогда как ваше положение обязывает носить одежду из шелков и прочих дорогих тканей. — Ему хотелось спросить: у кого вы научились так одеваться? Вас можно принять на улице за плотника или рыбака! — Что поделать! Таково требование света. Того самого света, который ищет вас, рукоплещет вам и желает видеть вас в одежде, достойной знатного синьора, — он говорил совсем тихо, — в одежде из тончайшей ткани и изысканных сорочках, пахнущих духами. Ведь если подвернется какая-нибудь любовная история… Вы разве отступитесь?
Тициан сделался серьезным, словно Аретино дерзнул предательски вторгнуться в область его сокровенных чувств; он пристально взглянул на писателя, нахмурил брови.
— Великий человек, — продолжал тот, — должен уметь выигрывать все битвы и в том числе самые опасные — любовные. — И он рассмеялся. — Может быть, то, что я говорю, не трогает ваш разум, — продолжал он, — потому что вы бежите от компаний, живущих сегодняшним днем. Действительно: как нехорошо сорить деньгами и прожигать жизнь в обществе распутных женщин! И насколько лучше следовать законам природы, соблюдать ее строгий порядок. Я воображаю себе, как вы, Тициан, холостяк, возвращаетесь домой, зажигаете свет и, поворошив угли в плите, раздуваете огонь, чтобы поджарить себе кусок колбасы, которую тут же и съедаете с хлебом и вином, не опасаясь при этом, что прислуга станет морщить нос. А когда одолеет сон, вы, прочитав «Отче наш», желаете самому себе спокойной ночи, ибо холостяку псалмы не нужны.
Тициан собрался было рассказать ему о Чечилии, Помпонио и Орацио, но сдержался: понял, что друг не одобрит этого союза.
— Скажите-ка мне откровенно, какие заказы вы обязались выполнить? — спросил Аретино.
— «Святой Иероним» [94] и «Кающаяся Магдалина» [95] для Федериго Гонзага, для него же портрет юной Изабеллы [96].
— Нужно быстро сделать. Это принесет вам славу. Что еще?
— Герцог Урбинский просит «Венеру», похожую на ту, что сделал Джорджоне для Джироламо Марчелло…
— Превосходная мысль.
— Портрет герцогини Леоноры [97] и еще один ее же портрет, но в полный рост. Кроме того, я обещал сделать для Фрари «Святого Николая», а каноники Веронского собора ждут «Вознесение» [98]. Оно было уже начато, но Франческо на время отложил работу… Затем «Пир в Эммаусе» [99]. По-моему, как раз над ним сейчас работает Доменико Кампаньола… Словом, сидеть без дела не приходится.
— Что ж, очень неплохо. Правда, последние из тех, что вы назвали, — смехотворная ерунда…
— Ошибаетесь.
— Я хочу сказать, что это не бог весть какие серьезные заказы, с ними можно и не торопиться, поскольку сами заказчики не бог весть что. Красота не терпит беспорядка и путаницы, и вам следует освобождаться от этого рабства. Прежде всего — заказчики из числа знатных синьоров. Выбирайте их с умом и извлекайте из этого выгоду. Вы мне доверяете?
— Доверяю.
— Прекрасно. Тогда давайте сочинять письма.
Однако вместо того чтобы писать портреты знатных синьоров и пожинать лавры,