Тициан сполна получил то, что ему причиталось: речи на Капитолийском холме, где его объявили почетным гражданином Рима, лавры и панегирики, обещания крупных заказов от папского двора и… ничтожное количество дукатов. По той причине, что как римские патриции, так и монсиньоры казначеи с галантной рассеянностью обходили денежный вопрос.
Однако Павел III определенно помнил данное «своему Тициану» обещание. Это подтвердил монсиньор Маффеи, добавив, что как только у папы появятся в распоряжении несколько часов относительного покоя, бенефиций Сан Пьетро ин Колле немедленно сделается достоянием Тициана. Художник уже смирился с необходимостью ждать этого события вплоть до того дня, когда Господу станет угодно снизойти до смиренной просьбы раба своего. Не теряя даром времени, он заносил в свои альбомы все новое для себя, что удавалось увидеть, бродя по станцам и лоджиям. Он перерисовывал эскизы Рафаэля к коврам «Жизнь и деяния апостолов» [142], выставленные в залах Ватикана, переносил на бумагу наброски к «Афинской школе», а также к некоторым незначительным фрескам, где было ясно видно величие римской школы. Кроме того, не хотелось уезжать из Рима, не повидав Микеланджело. Сраженный тяжкой болезнью, скульптор почти не вставал с постели; однако, говорили, понемногу выздоравливал. Тициан через Вазари и Себастьяно дель Пьомбо попросил разрешения навестить его, но тот пожелал лично посетить Бельведер как-нибудь в солнечный день.
Они встретились, и Тициан остался доволен встречей. Землистое лицо, лихорадочно воспаленные глаза и впалая грудь Буонарроти выдавали недуг великого мастера; гость страдал одышкой. Перед портретом Павла III с племянниками и «Данаей» его глаза вдруг сузились в остром прищуре, и это не ускользнуло от Тициана.
Никто не знает, какие слова говорил Микеланджело провожавшим его домой Вазари и Себастьяно, какими делился откровениями относительно цвета и как отозвался о рисунке, которым венецианцы пренебрегали во имя достоинств тела, пышных одеяний и небес. Провожавшая компания наверняка обратила в свою пользу все замечания Микеланджело, и, может быть, потому Перин дель Вага распустил слух, что приезжий венецианец — выдающийся художник, но рисунком не владеет.
К счастью, до Тициана, занятого церемониями и прощальными визитами, эти слухи не дошли. Он успел побывать у кардинала Фарнезе, у Бембо, с кем-то прощался, кому-то просил передать привет и мечтал о Венеции. Несмотря на все старания монсиньора Маффеи, ему не удалось увидеться с папой и получить желанную бумагу. В первых числах июня, ветреным утром он уселся в карету и, свято веря в успех своих стараний добиться бенефиция Сан Пьетро ин Колле, пустился в путь.
Месяцы в Аугсбурге
Усердие, с которым Аретино выступал в защиту Тинторетто [143], вызывало глухое раздражение Тициана, тем более что, пока он находился в Аугсбурге [144] у императора, писатель разослал повсюду письма в поддержку «Чуда с рабом». Два из них были направлены Сансовино, не выносившему соперничества. Словом, Аретино приумножил поток восхвалений по адресу Тинторетто, снискав, разумеется, признательные рукоплескания с его стороны. Все это казалось Тициану возмутительным и наносящим ущерб их союзу.
Аретино пригласил Тициана на ужин в компании со своими друзьями Сансовино, Марколини и такими, как Агостино Рикки, с намерением объяснить при встрече свои столь неожиданные симпатии к другому художнику. Промочив вином пересохшее после жаркого летнего дня горло, собравшиеся слушали Тициана, который с мрачным видом говорил о том, что недоволен своей мастерской.
Он взял к себе этого Робусти несколько лет тому назад в качестве помощника и не замечал за ним большого рвения к работе, особенно к растиранию красок. Поручив ему однажды выполнить какую-то деталь в картине «Се человек» и увидев, что тот, словно бандит, вот-вот погубит картину, Тициан схватил его за руку и стал втолковывать, какие законы существуют в живописи. Нет нужды пользоваться битумом, нарушающим прозрачность, или очерчивать фигуры контуром. Рельефа следует добиваться игрой света. В другой раз, заметив, что Робусти чудовищно расправляется с архитектурой в «Благовещении» для Амелио Кортоны [145], Тициан, потеряв терпение, стал кричать, чтобы он отправлялся в Рим на выучку к Вазари, если хочет. «Уж не знаю, — закончил он, обращаясь к Аретино, — что за гений такой».
Писателю не хотелось разжигать ревность друга; наоборот, он жаждал услышать рассказ о его приключениях в Аугсбурге у императора и сказал только, что, по его мнению, молодой человек в целом был способным крепким мастером, который, несомненно, проявит себя в другой картине. Тициан более двадцати лет сохранял за собой первенство в Венеции. По-видимому, у Господа не нашлось времени создать в этом городе других столь же великих художников. Ну а теперь пусть Тициан расскажет о своей поездке в Аугсбург, о месяцах, проведенных с императором, о своих встречах и новых полотнах.
Аретино поудобнее устроился в кожаном кресле. Тициан предупредил, что рассказ будет весьма приблизительным, так как наслушался и насмотрелся он слишком много всего, чтобы запомнить каждую подробность. Император порой терял свою учтивость и становился подлинным тираном. Невзирая на возраст художника и на октябрьские дожди, он прислал за ним карету с тем, чтобы Тициан немедленно выехал в Аугсбург. Вместе с ним отправились Чезаре Вечеллио, Сустрис и два офицера, помогавшие ему в трудном переезде через горы.
Приор монастыря Новачелла в Брессаноне, где остановились путники, красочно описал победу Карла V при Мюльберге [146]; там император с помощью своей армии поставил на колени лютеранских князей. Монарх наверняка вызывал к себе художника, желая прославить эту победу в живописных творениях.
Наконец, после альпийских перевалов, после проливных дождей и шквальных ветров, им удалось благополучно добраться до Аугсбурга. Здесь однажды утром Тициан увидел императора, возвращавшегося откуда-то верхом. Карл V походил на мумию со стеклянными глазами и черной щелью рта над выдающимся вперед подбородком. На нем были великолепные доспехи и повязка Бургундского дома. Тяжелое облачение словно пригвоздило повелителя к седлу; он с величайшим трудом спустился с коня, и слуги посадили его в портшез. Тициан хорошо запомнил коня и облик самого императора, а позже потребовал, чтобы в «светелку», где он работал, принесли парадные доспехи и копье монарха.
В конце января, когда валил снег, Тициану понадобилось увидеть Императора, изучить его движения, его лицо. Он попросил аудиенции. Карл V немедленно предоставил ему такую возможность без обычных церемоний. Лицо его было хмурым, с желтизной. Император находился в домашней молельне, среди книг, и первым делом попросил Тициана подумать в ближайшее время над сюжетом «Святая Троица» [147] для