Папа, которому монсиньоры, как шпионы, доносили все о словах племянника по поводу грехов церкви и продажности духовенства, мечтал сослать его куда-нибудь в Палестрину.
Старик пришел к Тициану взглянуть на свой портрет и, отослав прислужников, остался наедине с художником, словно желая поведать ему некую тайну. Он постоял некоторое время у двери, прислушиваясь к удалявшимся шагам, потом тихонько приоткрыл ее и закрыл снова.
— В этом году был замечательный конец лета, — начал он. — Как вам понравился Рим?
— Поистине великий город! С чудесным сухим воздухом, напоенным целебными ароматами, — ответил Тициан.
— Да ведь и Венеция недурна…
— Венеция, Ваше святейшество, — зловонное место.
— Ну что вы, не может быть!
Он повернулся к портрету и указал на фигуру племянника на полотне:
— Этот Оттавиано — коварство во плоти. — Усмехнувшись, он уселся в свое позолоченное кресло с таким видом, словно, отвратив опасность, отдыхал перед новой схваткой. Начатый с превеликим трудом Собор приносил первые результаты.
Может быть, — говорил папа, удастся самому поехать в Триент и оттуда возвестить новое слово церкви в посрамление еретиков. И как знать, не получит ли он после этого от дожа приглашение посетить Венецию?
Во время этой встречи Тициану работалось спокойно и представился прекрасный случай напомнить папе о бенефиции для Помпонио, собиравшегося посвятить себя служению Господу.
— Ах вот как выполняют мои распоряжения племянники, на которых я полагаюсь! — со злобой в голосе воскликнул Павел III. — Завтра же утром буду говорить об этом на аудиенции.
Попрощавшись, он удалился мелкими шажками.
Чтобы не вызывать папской ревности, Тициан держал портреты Алессандро и Бембо [139] повернутыми к стене, а Данаю, которую посещает Зевс [140], превратившийся в золотой дождь, вовсе убрал. Сюжет, подсказанный ему Оттавиано, имел, по-видимому, смысл, ускользавший от Тициана. В минуты покоя герцог стал приходить к художнику, чтобы еще и еще раз взглянуть на это полотно. Он любовался рассеянным светом, льющимся от обнаженного тела, и как-то странно улыбался. Тициан отмечал про себя, что Оттавиано очень похож на папу. По-видимому, у них был одинаковый склад ума, не терпящий иллюзий.
Оттавиано появлялся ближе к полудню, убедившись, что художник один. Элегантный и надушенный, он входил своей кошачьей походкой, с улыбкой под темными усиками и подолгу, не отрываясь смотрел на обнаженное тело так, словно ласкал его взором и узнавал в золотом дожде над альковом знамение времени.
Воспитанный на доктринах платонизма, запрещавших ему разделять взгляды своего дяди, Оттавиано был склонен к глубокой меланхолии. Это можно было прочитать в его маленьких увлажненных глазах. Бесшумно, так же как и появлялся, он выскальзывал в дверь и исчезал, не забывая попрощаться с Тицианом признательным жестом.
Письмо Аретино прибыло в Рим в январе 1546 года. Среди высокопарных излияний вперемежку со слезами ясно читалось: библиотека, которую Якопо Сансовино строил на площади возле Сан Марко, рухнула в ночь на 19 декабря. Не успев узнать об этом, сам архитектор был арестован и заключен в тюрьму.
Обескураженный новостью, Тициан попросил Бембо о встрече. Вдвоем они пришли к выводу, что Сансовино, будучи блестящим знатоком всех строительных приемов, как античных, так и современных, не мог по небрежности допустить подобный просчет и тем самым обесчестить свое имя. Его достоинства великого мастера были выше любых оценок. «Мы должны написать его светлости, — решили друзья. — Дож Пьетро Донато справедливый правитель».
Бембо написал письмо и изложил мнение Тициана. К этому огорчению по поводу незаслуженной обиды, нанесенной архитектору, добавилась новая неожиданная неприятность: зависть друзей. Вазари и Перино дель Вага [141], о котором Аретино высказывался как о большом таланте, да и Себастьяно, легкомысленный болтун, — бесились при мысли о том, что Тициан может утвердиться в Риме и сделаться соперником, способным привлечь к себе главное внимание, почести и лучших заказчиков, в то время как сам Тициан мечтал только об одном: закончить стоявшие на мольбертах портреты и вытянуть из папы, пусть даже на коленях, бумагу, которая обеспечит его сыну Помпонио бенефиций в аббатстве Сан Пьетро ин Колле.
Заполучив такую бумагу, он ни минуты не задержится в Риме. Впрочем, помыслы папы, всех его племянников и прелатов были обращены исключительно на события в Триенте, куда непрерывно отправлялись курьеры в сопровождении надежной охраны и откуда прибывали таким же путем донесения и предложения в связи с реформой церкви.
Монсиньор Маффеи, несмотря на все свое сугубо дипломатическое окружение, которое, казалось бы, давным-давно должно было развратить его, оставался вполне простым человеком. Как он сообщил Тициану, Павел III хотел, чтобы Собор как можно скорее проголосовал за возобновление чуда инквизиции; папу одолевали приступы гнева на медлительность старых кардиналов, которым более молодые оказывали упорное сопротивление, а также на немецких и французских епископов и их поведение. Он лично писал тайные письма своим доверенным людям — Садолето с Карафой; мысленно уже назначал судьями таких же стойких монахов, какие сплотились вокруг Лютера; мечтал вербовать доносчиков из числа умных людей и пользоваться ими для ареста еретиков. Он требовал не останавливаться ни перед какими пытками, добиваясь признания от преступников, каковых, если не отрекутся торжественно от своей веры, приговаривать к пожизненному заключению либо сжигать на площадях.
Старый папа, которого Аретино изображал хитрой, жестокой лисой, рисовался Тициану в зловещих тонах. «Нечего и думать, что он помнит о каком-то там бенефиции», — говорил себе художник, узнав от Маффеи, что Павел III теперь проводит ночи напролет за составлением предписаний для нерадивых кардиналов, а на рассвете выходит в сад у Бельведера.
На следующее утро, ни свет ни заря, Тициан уже стоял на балконе и слушал, как начинают щебетать птицы. Откуда-то издалека донесся колокольный звон, за спиной послышалось шарканье ног. Он обернулся, силясь рассмотреть в темноте комнаты вошедшего человека. Это был папа.
— Ах, так вы тоже любитель птиц! — тихо и как-то задушевно проговорил тот, появляясь на балконе. — Я просто не в силах устоять. Каждое утро, еще не рассветет, растворяю окно. Слушайте, как поет славка!
Зашелестели листья под слабым ветром.
— Через несколько недель по ночам начнет куковать кукушка, — продолжал папа. — Говорят, она отсчитывает годы жизни, а когда умолкает, принимаются чирикать воробьи; потом к ним присоединяются зяблики, у них пение более замысловатое, вот послушайте. — Он стал тихонько насвистывать, подражая зяблику. — Опять славка. Ну и певунья!
Небо делалось светлее, голубел