Тициан слушал рассеянно, стараясь удержать в памяти облик трех особ, чей разговор был прерван его приходом. Несомненно, папа пожелал видеть художника, чтобы отвлечься от дел. А может быть, появление Тициана было удобным предлогом для прекращения ссоры? Павел III жестом отпустил племянников и проводил их взглядом. Глядя, как за Оттавиано закрывается дверь, он вздохнул своей впалой грудью и вполголоса произнес: «Наглец!»
Тициан молчал. Болтовня папы о жилище художника, о хорошей погоде, о трудах, занимавших его денно и нощно, пролетала мимо ушей, не затрагивая воображения. Возвратившись к себе в комнаты, он поставил на мольберт самое большое полотно.
Работал он очень спокойно, желтоватыми тонами, вводя тонкой кистью немного красного, — на холсте возникала сцена, которую он застал в первый момент своей встречи с тремя Фарнезе. Зажег свечи в большом канделябре. Мерцающий коварный свет пробуждал фантастические образы.
На дворе было уже совсем темно, когда он снял полотно с мольберта и поставил его в угол, повернув к стене. Зашел кардинал Алессандро Фарнезе (хотел что-то разнюхать?) в сопровождении Бембо, потом Вазари и Себастьяно дель Пьомбо, одетый в безукоризненную рясу. После объятий и приветствий Себастьяно обещал прийти утром и провести Тициана по станцам.
Он сдержал свое слово. Этот осмотр, обильно сопровождаемый теологическими и мифологическими объяснениями, чрезвычайно взволновал Тициана, Монах-художник с завидной легкостью и блеском объединял содержание фресок с историческими событиями. Он сообщил множество чудесных подробностей о «Диспута» [134] и «Пожаре в Борго», указал на идеи Платона относительно избранников в «Афинской школе» Рафаэля.
От волнения при виде этой великолепной работы Тициан не мог стоять и присел на скамью. Казалось, фреска гармонично вошла в него, завладев душой. Это произошло слишком просто и потому выглядело неправдоподобным. Он попробовал не поддаться обману и освободить себя от этого наваждения. В широкой, многоплановой композиции глаз не мог уловить ни единого диссонанса.
Себастьяно продолжал торжественно декламировать. Он расхаживал по комнате, указывая на фреску пальцем, словно учитель в школе. «Автором архитектурного проекта изображенной сцены, — говорил он, — был Браманте, и в знак признательности Рафаэль увековечил его здесь в образе Евклида: вот он вращает циркуль на доске в окружении греческих учеников с лицами Перуджино [135], Содомы [136] — закадычных друзей — и самого Рафаэля». Тициан изо всех сил старался не слушать его болтовни. «Согласно теориям греческого философа, художники и скульпторы не были достойны прославления наравне с гениями. Вот почему Рафаэль дал Платону и Аристотелю лица Леонардо и Микеланджело».
Тициану вдруг сделалась понятной рука мастера, он стал внимательно изучать следы ее строгих и в то же время полных жизненной силы движений. Там, где жесты становились чрезмерными, как бы кричащими без нужды, он ощутил присутствие чужой руки. Себастьяно подтвердил это: в «Пожаре» принимали участие Джулио Романо и другие. Что за чертовщина! Неужели Рафаэль сам не мог справиться? Как в тумане Тициан прошел по какому-то коридору в совершенном ошеломлении от увиденного. Подняв глаза, он понял, что находится в Сикстинской капелле.
Посреди капеллы на подмостках стоял Вазари и еще какие-то люди. Тициан присоединился к ним. «Страшный суд» звучал подобно зловещим раскатам грома на синем небе. Изображенному сюжету соответствовала торжественная героика жестов и форм. Он признался себе, содрогнувшись при виде стольких объятых ужасом, недвижно рвущихся куда-то гигантов, что замысел был превосходен, хотя и не строился на цвете. Все спустились с подмостков.
Он отыскивал во фреске сюжеты и события. Обнаружив в углу какое-то кресло, уселся в него так, чтобы его никто не видел, смертельно опасаясь, что Вазари начнет приставать с расспросами и вещать о потолке с сивиллами и пророками и об истории их создания. В груди что-то стеснилось. Захотелось подышать, и он направился к выходу.
На домах и деревьях лежал неровный свет. Тициана вдруг одолел страшный голод. К тому же хотелось отделаться от Вазари. Он попросил Себастьяно проводить его в какой-нибудь трактир с хорошей римской кухней, и Вазари, не терпевший трактиры, сразу отстал.
У Тициана гудела спина, в голове все смешалось настолько, что не удавалось связать двух слов. В атлетических фигурах «Страшного суда» он ощущал трагическую силу пророчества, а в угрожающем облике Иисуса Христа, обращенного к заблудшим, ясно виделось, что им уготованы вечные муки в геенне огненной.
Как слепой, покорно следовал он за своим поводырем по шумным улицам и переулкам до тех пор, пока Себастьяно не остановился перед заросшим плющом трактиром, стена которого нависала над Тибром. Зеленая речная вода, грязный стол, хлеб в корзинке и белое вино отвлекли Тициана от трудных раздумий. Он жадно прожевал кусок хлеба и не отрываясь выпил целый стакан вина.
«Как знать, — думал он, — попади я в Рим лет двадцать назад, быть может, мне удалось бы вызвать в этих формах бурю красок. Римские художники и представить себе такого не могут. Линия — удел скульптора, а живопись требует цвета».
С тех пор как он жил в Пьеве, ему не доводилось пробовать такой вкусный хлеб, пить такое вкусное вино. Он с наслаждением глотал мясо, пахнущее травами. Друзья потребовали еще кувшин вина. Себастьяно ел и одновременно с полным знанием дела рассуждал о чуде с просвирой в «Мессе в Больсене» [137], не замечая, что Тициану было вовсе не до того.
— Не верить, ни в коем случае не верить кардиналу Биббиене! [138] Его страсть к ароматным ваннам с эссенциями стала притчей в городе. Он не только построил себе ванную из мрамора в своем доме, на третьем этаже Лоджий, окна которых выходили на двор Паппагалло, но и совершал в ней ежедневные омовения горячей водой.
Тициана разбирал смех. Когда поднялись из-за стола, он обнаружил, что голова отяжелела от выпитого вина.
К вечеру западный ветер разогнал облака. Странная все-таки погода: днем темно, вечером светлеет; днем жарко, как в хороший летний день, а на закате веет приятный легкий ветерок. Вокруг Бельведера в зелени листвы не смолкало птичье щебетанье. Потом откуда-то донеслась соловьиная трель. На рассвете Тициан был уже на ногах и готовился к работе.
Павел III, его дети и племянники жили не в ладу друг с другом. Пьер Луиджи, ставший к тому времени герцогом Пармы и Пьяченцы, слал из своего герцогства богохульные письма. Однако никто не принимал его слова всерьез: он страдал неизлечимой болезнью, и дни его были сочтены. Разногласия с племянником Оттавиано грозили вылиться в скандал. Алессандро занимал оборонительную позицию.
Оттавиано