Сцена, которая напоминала ему о мучениях, пережитых при создании композиции «Введение Марии во храм», была изображена в перспективе на листе бумаги и походила на проект декораций для римского театра. В числе персонажей фигурировали друзья: Аретино, сам Де Анна со своей сверкающей лысиной, Марколини, Солимано верхом на коне рядом с Альфонсо д’Эсте, крикливый торговец рыбой с Риальто и, наконец, Лавиния.
За окном постепенно светлело, словно в небе, так же как на море, совершался прилив. Тициан работал короткими, частыми штрихами, стараясь заполнить тушью все поры и шероховатости заранее промытой бумаги. Сощурив глаза, он видел перед собой на листе причудливые чередования темных и светлых пятен и распределял их в пространстве.
Из памяти не уходил разговор с Орсой накануне вечером. Он не стал отвечать на ее просьбу, чтобы случайно не вызвать ссоры, но самому себе признался: если уж и выбирать, то он, как ни странно, предпочитал Помпонио, скандального гуляку, и с улыбкой вспоминал себя в юности, столь же подвластного прихотям и мечтавшего о пылкой любви. В тихом и молчаливом Орацио не было искры божьей. Он не умел даже красиво выразить свои мысли. В лучшем случае из него мог получиться посредственный художник, который наверняка бросит тень на славное имя дома. Но когда за обедом отец увидел Помпонио, то схватил его за шевелюру с криком: «Я недоволен вами! — и переглянулся с Орсой. — Вы ведете себя не по-христиански и подаете дурной пример окружающим. Или вы сейчас же, прямо здесь исправитесь, или по возвращении в город я отдам вас на корабль капитану Амброджо Морозини!»
Угроза была явно неосуществимой, и хитрый Помпонио знал это лучше всех. Низко опустив голову, он, как заправский актер, ломал перед отцом комедию раскаяния. Тициану же этого было вполне достаточно. Он ждал от Помпонио только признания вины и с тоской желал как можно скорее вновь очутиться у своих картин.
В тот же день дон Казимиро Маренда, беседуя с Тицианом, развеял заблуждения художника относительно призвания сына. Его мнение было искренним и беспристрастным. Поначалу Тициан ничего не слушал. Дон Казимиро что-то говорил ему, а он видел перед собой только картину «Се человек» для Де Анны. Когда же до него все-таки дошел смысл сказанного, то он даже обиделся, решив, что священник нарочно заводит все эти разговоры по наущению Орсы.
Они шли по тропе, огибавшей холм, среди тяжелых спелых гроздьев винограда. Потом в мастерской Тициан долго перебирал рисунки, листал альбом с набросками. Взгляд задержался на изображении замка в Буссето, затем на наброске папы, съежившегося в своем кресле с подлокотниками. В памяти явственно прозвучал его голос, обещающий ренту.
Да, он отправится в Рим, хотя бы пришлось идти пешком, и, работая над портретом Павла III, вынудит старика написать нужную бумагу и никуда не уедет от кардинальского двора до тех пор, пока эта бумага не будет лежать у него в кармане.
Поездка в Рим [133]
Миновав перевал делла Сторта на Апеннинах, Тициан начал предвкушать, как въедет в Рим в карете герцога Урбинского с ее кожаными подушками и шерстяными покрывалами. По бокам скакали верхом офицеры и солдаты, сопровождавшие художника.
После бессонной ночи в Пезаро он дремал в карете. Когда после Ночеры дорога углубилась в лес, лошади стали взбрыкивать и замедлили шаг, наверное, почуяв диких зверей в зарослях под кронами черных дубов, застилавшими небо.
Весь день они скакали галопом, карабкались по лесным дорогам, быстро спускались к подножиям холмов, где под огромным небом расположились ближе к Сальвадене небольшие селения.
Стемнело. Подкрепившись чем бог послал в трактире на почтовой станции, Тициан устроился в карете на ночлег; он как следует укутался покрывалом и попросил офицера, чтобы утром его не будили, так как хотел проснуться уже в пути. Давненько не случалось позволять себе такую роскошь, и потому на вторую ночь он проделал то же самое. Стоял мягкий сентябрь. Холмы стали желтыми, коричневыми и красными.
Он всем телом ощущал приближение к Риму и воображал, как с высоты какого-нибудь холма ему откроется наконец лежащий в садах Вечный город. Офицер из сопровождения пообещал, что после полудня они приедут. За окном кареты проплывали спускавшиеся амфитеатром россыпи камней, замшелые мраморные глыбы, развалины колонн, полуразрушенные стены с масками и фестонами, поросшие дикой акацией и увитые плющом. Временами долину перерезал акведук, возвышалась какая-нибудь колокольня над кучкой приземистых домов с крышами из почерневшей соломы. Луговая зелень становилась густой и полноцветной в тех местах, где вода разливалась в пруды. Солнце понемногу садилось.
Тициан все подмечал жадным взором, но без малейшего удивления. На этот раз его не волновали ни станцы Рафаэля, ни Сикстинская капелла Микеланджело, ни творения Браманте, ни кардинальские дворцы. Он думал только о папе. Он изобразит его в точности таким, каким тот выглядит в описаниях Аретино: старой лисой, способной погонять былинкой и платить дубиной.
По обеим сторонам дороги шли, жевали что-то и весело переругивались босые оборванцы; они несли на головах корзины с фруктами и зеленью, возились с собаками. Их крики привели его в благостное настроение. Окна и двери бедных домов были распахнуты.
Город раскинулся на холмах, поросших густой зеленью, в которой утопали светлые черепичные крыши.
Монсиньор Маффеи разместил его в Бельведере. Он распорядился, чтобы слуги помогли гостю приготовить все что нужно в мастерской, где он будет работать, и шепнул ему на ухо, что через несколько комнат от него расположился сам папа; именно он пожелал разместить Тициана здесь, по соседству с собой, чтобы удобнее было заходить к нему или принимать художника.
Польщенный откровенным благоволением столь высокой особы, Тициан почувствовал себя свободным от церемоний. Устанавливая мольберты и ящик с красками, он обдумал свое поведение и решил, что оно будет тонким и непростым, а в разговоре о бенефиции решительным и ясным. Чтобы оживить холодные стены комнаты, он стал повсюду расставлять свои холсты. В это время в дверь просунулась голова служки, который, заикаясь, сообщил, что его святейшество незамедлительно удостоит художника аудиенции, воспользовавшись присутствием своих племянников.
Тициан стряхнул с одежды дорожную пыль.
Он вошел в небольшую библиотеку Павла III в тот момент, когда едва успела закончиться ссора в семействе Фарнезе. Алессандро был хмур и сдержан, Оттавиано кланялся, собираясь удалиться. Папа сидел между ними в большом золоченом кресле. Он бросил на Оттавиано яростный взгляд, чтобы тот остался, и дружески кивнул согнувшемуся в глубоком поклоне Тициану. Сделав знак приблизиться, папа заговорил,