Тициан смотрел на лицо покойной, освещенное свечами, на ее выпуклый лоб и закрытые веки, на обтянутое тонкой кожей лицо с крупными ноздрями, на непокорные темные волосы, на ее красивый рот и навечно застывший подбородок. Орса удивительно походила на Грегорио: такая же крепкая, сбитая фигура, такой же рост. Он механически произносил молитвы вместе со всеми. Когда священник ушел к себе в церковь, возле Тициана остались Помпонио и Орацио. Отец велел им идти спать, сказав, что хочет побыть с сестрой наедине.
Он стоял в глубине комнаты у полуоткрытого окна. Из темноты доносилось журчание воды, шелест листьев в саду. Где-то чуть слышно прозвучал одинокий удар колокола. Послышался крик ночной птицы, похожий на скрип двери, и пропал.
Тициан приблизился к Орсе с безотчетным желанием коснуться на прощание ее рук, волос, но отшатнулся, увидев перед собой чужое, незнакомое лицо, не похожее более ни на Грегорио, ни на сестру: смерть исказила его до неузнаваемости. Сделалось не по себе. Он выдвинул ящик комода, где лежали ее платки и молитвенник; собрался задвинуть ящик обратно, как вдруг заметил шкатулку, достал ее и открыл. Там лежал большой кошелек, доверху наполненный деньгами. Он спрятал его в карман и поспешил в свою комнату.
Заперев дверь на ключ, он высыпал содержимое кошелька на ковер и неторопливо пересчитал деньги. Было сто пятьдесят два дуката. «Сбережения, — догадался Тициан. — Чтобы не нуждаться на старости лет. Наверное, из тех денег, что я давал ей, по два дуката в месяц. А еще кормил и одевал». Он положил монеты в кошелек и снова спрятал его в карман. Не время было доискиваться, как и когда Орсе удалось скопить столько дукатов; сестра, однако, предстала перед ним в новом свете, так, словно за этими сбережениями скрывался какой-то обман.
Теперь в ее застывшей улыбке, так ему казалось, таилась ирония, которой он раньше не замечал. Под прикрытыми веками ему чудился вероломный блеск. В воображении предстал перед ним священник дон Капоморо. «Странное дело, — говорил священник, — в ящиках усопшей не оказалось бумаги со словами о том, что она завещает свои сбережения церкви на милосердные деяния, во имя спасения души». Тициан в недоумении разводил руками. А тут еще Помпонио вторил священнику: ведь и ему с Орацио и Лавинией Орса еще давно обещала небольшое наследство. «Ишь чего захотели, — думалось Тициану. — Деньги останутся в доме, я возьму их себе. Орса, что ты скажешь, разве это несправедливо? Если бы не твоя внезапная смерть, кому бы ты оставила деньги, как не мне? Разве это не наше с тобой добро?» Открыв ящик и шкатулку, он убедился, что в ней не было никаких бумаг. Невероятно, чтобы Орса могла что-нибудь написать! Тициан погасил свечи вокруг тела покойной, оставив гореть лишь лампаду на столе, и вернулся к себе в комнату. Здесь он спрятал деньги в свой шкафчик, накрепко запер дверцу, после чего уселся писать письмо Франческо в Пьеве, где сообщал о постигшем их несчастье.
Помпонио криво ухмыльнулся и подмигнул Лавинии: ведь ей тоже приходилось слышать, что тетка откладывала деньги на черный день; потом, сощурившись, обернулся к Орацио, ожидая, что он скажет.
— Еще бы, — сказал Орацио, — бережливая Орса непременно должна была скопить за столько лет кучу дукатов.
Но никто не знал, где она их хранила. По-видимому, в каком-нибудь укромном месте, в тайнике.
Помпонио думал, что Орацио и Лавиния лишь притворяются наивными. Он-то был уверен, что, оставшись тогда ночью у гроба тетки, отец нашел ее дукаты и забрал их себе. В шкатулке лежали какие-то дешевые колечки. Следовало подстроить так, чтобы брат и сестра пристыдили отца, и потому Помпонио строго сказал, что, скорее всего, эти деньги тетка Орса предназначала для помощи бедным прихожанам. Нужно было выведать у дона Антонио Капоморо, не говорила ли она об этом на исповеди.
С наивным упрямством Лавиния продолжала твердить, что у Орсы не было вовсе никаких сбережений.
— Так почему бы тебе не поговорить со священником? — спросил Орацио у Помпонио.
— А почему бы вам, — ответил Помпонио, — не поговорить вначале с отцом? Иначе он может что-нибудь заподозрить.
«Верно, — подумал Орацио. — Наш отец знает все обо всех».
В тот же день за обеденным столом — Помпонио к обеду не явился — дети задали Тициану волнующий их вопрос, объяснив его всяческими возможными и невозможными причинами. Застигнутый врасплох Тициан поспешил надменно оборвать их. Орса не имела ничего своего. Она приехала из Пьеве в Венецию без единой монеты в кармане и никогда не стремилась что-либо иметь, поскольку рядом находился ее знаменитый брат, который ни в чем ей не отказывал. Непонятно, как могла она вообще что-либо скопить, если все свои доходы тратила на детей. Именно для них и для него Орса прожила свою жизнь. Господь уготовил ей место в раю среди святых душ.
Поучительный тон Тициана показался Лавинии неискренним. Орацио же, хотя и без задних мыслей, понял, что разговор пришелся отцу не по нраву. Может быть, случайно обнаружив деньги, он забрал их себе как свои собственные. Орацио не видел в этом ничего дурного. Вечером он передал Помпонио разговор с отцом, все немыслимо приукрасив. Возвратившийся из церкви брат ответил ему всепонимающим страдальческим взглядом священника, который разгадал обман, но вынужден молчать.
Часть пятая
«Мученичество святого Лаврентия»
Закругленный щит для «Мученичества святого Лаврентия», находившийся в глубине мастерской, был прибит гвоздями у основания, а сверху привязан к балкам под окном в потолке.
В течение долгих недель Тициан приглядывался к нему. Еще до смерти Орсы, как-то собравшись с духом и подойдя к щиту, он стал ощупывать пядь за пядью бархатистую грунтовку на идеально пригнанных друг к другу досках. Время позволяло не торопиться и спокойно обдумывать будущий сюжет до тех пор, пока не наступит подходящий день. И тогда без предварительного рисунка он напишет черным и желтым решетку в ракурсе с пылающими под ней углями и тщетно рвущегося из рук палачей дьякона, пригвожденного к раскаленному железу. Один из них раздувал огонь, другой вонзал в тело мученика рогатину, третий крепко держал несчастного за плечи, прижимая к решетке. У Тициана были кое-какие «римские идеи» насчет композиции группы, но главное новшество заключалось в самом облике ночной сцены, освещенной языками пламени под решеткой и факелами. Он собирался прорезать всю сцену всполохами огня до самого неба.
Однако смерть Орсы заставила его на длительное время забыть о картине.