Кто знает, почему в Пьеве она так и не вышла замуж. Должно быть, в характере сестры скрывалось нечто непроницаемое, какая-то неприязнь к мужчинам, говорившим лестные слова; или же так и не пришел к ней ее неведомый герой; или, наконец, с малых лет Орса лелеяла мечту обосноваться в Венеции и жить там вместе с братьями, управляя их домом. Когда Тициан выбрал Чечилию, она долго присматривалась к их союзу, и как знать, может быть, и угадала, какой оборот примет дело. Сначала дети, потом свадьба, потом смерть жены. Наверное, Орса втайне ждала этого, потому что, когда брат ее позвал, она ушла из дома, даже не обернувшись.
По-видимому, загадочная молчаливость Орсы, ее умение быть хозяйкой и гордой дамой, никому не кланяться, — так говорил Аретино, — в доме на Бири, где вечно толпились посетители и гости, были чертами, присущими всему семейству Вечеллио. Так, Франческо никогда не вступал в разговор без надобности. Он унаследовал это свойство от Грегорио, который строго осуждал привычку говорить больше чем нужно. Тициан и Орса прожили вместе всю жизнь, ни разу не поделившись друг с другом чувствами, желаниями, ошибками, так и не сказав друг другу о своей взаимной привязанности. Дни их жизни, молчаливые и однообразные, походили один на другой.
Что она думала о Тициане, о его обнаженных женских фигурах, выполняемых на заказ? Считала ли она их постыдными и возмутительными? Как относилась к его непрерывно растущей славе? По праздникам она ходила молиться перед «Ассунтой» и ни разу не заговорила с Тицианом об этой картине. А хозяйничая во время обедов и ужинов, которые Тициан устраивал для своих многочисленных друзей, какими глазами смотрела она на прожорливого и болтливого Аретино?
Слишком поздно теперь судить по отдельным случайным словам о ее непростом характере. Все свои тайны она унесла с собой в могилу.
Сгустилась ночь. Пришедшего с большой свечой Джироламо Денте Тициан попросил зажечь лампы вокруг щита, предназначенного для «Мученичества», и, оставшись в одиночестве, замер перед чистой поверхностью, прикрыв глаза.
Тонкой кистью он провел несколько линий. В эти минуты его можно было принять за человека, который с ореховой лозой в руках углубляется в чащу леса на поиски подземных вод и, держа лозу перед собой, бредет как слепец, ничего не видя вокруг, словно вот-вот услышит неуловимое журчание родников глубоко под ногами. Поверх желтоватых очертаний тел ложились зеленые, черные мазки. Вдохновение вдруг всколыхнулось в потаенных глубинах его плоти, заполонило утробу, плечи и наконец вторглось в руки, принеся с собой непостижимую изощренность движений. И вот уже обнаженное тело дьякона корчилось на раскаленной решетке, не в силах побороть хватку мучителя; другой палач, пригнувшись и обжигая себе лицо жаром от углей, раздувал огонь. По железу стекал ультрамарин, и жидкие краски, медленно впитываясь в грунтовку, заполняли собой, как наводнение, широкую поверхность.
Когда усталый, выбившийся из сил Тициан упал как подкошенный в кресло, ему показалось, что миновали долгие часы. Загасив лампы, он перенес свечу к кровати и, не успев раздеться, заснул мертвым сном.
Во сне он видел, как Франческо медленно встает с сундука, его руки измазаны липким тестом — он выпекает хлеб. Орса подбрасывает в печь хворост. Потом братья сидят с сестрой на скамье и смотрят в сторону Сан Диониджи. Светает. Своим скрипучим голосом Орса говорит, что князь Филиппо оказался лицемером, сидящим на золоте, и не мешало бы ему заказать заупокойную мессу по своей матери.
Франческо уходит в комнату, где стоит печь, чтобы достать из нее хлеб и наполнить им корзины. После этого ни Тициан, ни Орса не знают, куда он делся. Наверное, ушел пройтись до Сант Алипио, чтобы размять свою многострадальную иссохшую ногу.
Тициан видит себя на стремянке перед деревянным щитом. Обнаружилось, что в страшной сцене «Мученичества» не хватает красного цвета. Он лихорадочно выписывает языки огня в кромешной ночи и жует хлеб.
Пришел Карл V с черным ртом посреди бороды, от которой его подбородок вытягивался еще больше. Император молча взглянул на художника и принялся какими-то равнодушными глазами шарить по стенам комнаты в поисках своей «Святой Троицы». «У меня всего лишь две руки и одна голова, Ваше величество». Император смотрит сквозь открытое окно на лагуну, на остров Мурано и морской горизонт. За окном бьет копытами по прибрежным камням его любимец — боевой конь, соратник со времен Мюльберга.
Тициан проснулся весь в поту и стал размышлять о том, что могли бы означать две корзины с хлебом и огонь. Затем уставился на «Мученичество». Хлеб наверняка означал терпение, а огонь явно предвещал какую-то разгадку.
Это предчувствие разгадки не покидало его дни и ночи напролет. И действительно, вскоре пришло письмо от епископа Гранвеллы, которое окончательно развеяло последние иллюзии относительно бенефиция в аббатстве Сан Пьетро ин Колле. «Мне не удалось, — писал родственник Карла V, — склонить императора на Вашу сторону. Монсиньор Санта Северина дорог ему не менее Вас».
Тициан отложил письмо и представил себе, как он язвительно спрашивает монарха о причинах отказа. «Почему бы вам не обратиться к папе? — вопрошает тот. — Он и ответит на ваш вопрос». «Как же! — негодующе восклицает Тициан. — Ответит разве что из дымящейся пучины, куда ввергнута его душа за то, что не сдержал слово!» Не хотелось больше думать об этом.
Забравшись на стремянку и стиснув зубы от обиды, он беспорядочно наносил на доску черное, смешанное с красным. Всякий раз, когда Тициан начинал новую работу, ученики и подмастерья, едва ему случалось отойти, сбегались в мастерскую поглазеть на картину или же входили на цыпочках, словно забыли что-нибудь. Сустрис и Джироламо, Чезаре Вечеллио и Тома Тито — главные копиисты — желали своими глазами взглянуть на то, как строится композиция, чтобы все доподлинно пересказать своим товарищам по работе. Приехал из Вероны способный юноша по имени Кальяри [159], с большим мастерством расписавший стены виллы «Соранца». За ним нужно было приглядывать. Тем временем вернувшийся из Пьеве Орацио привез новости о семействе, о том, что Катерина вышла замуж за нотариуса Маттео Сольдано и что имущество до