Принц Филипп приказал объявить о своем прибытии и в сопровождении обширной свиты поднялся в «светелку».
Тициан, который когда-то давно видел его еще мальчиком, к тому же издалека, испытал странное чувство отвращения и, чтобы скрыть его, набросился на эскиз, словно желая как можно скорее приблизить конец работы. У принца был узкий торс и тонкие ноги с длинными массивными ступнями. Парадное одеяние не придавало ему изящества. Короткие волосы и светлый пушок вокруг лица подчеркивали пухлость ярких губ, яркие белки глаз — зеленоватый оттенок жирной кожи. Ни тот ни другой во время сеанса не произнесли ни слова.
Во всем поведении принца, в том, как он стоял, выпятив грудь, с устремленным вдаль взором и, наконец, в снисходительной гримасе, с которой он здоровался и прощался, чувствовалось напыщенное чванство. Все придворные, присутствовавшие в «светелке» при позировании от начала до конца, как на дворцовой церемонии, казалось, были задавлены мрачно-иронической меланхолией принца. Они словно ожидали, что он того и гляди что-нибудь выкинет — например, подставит круглому как шар мажордому подножку, — чтобы дружно поднять издевательский крик и улюлюканье.
Желая не упустить последние дни бабьего лета, Тициан прогуливался вместе с Орацио и Сустрисом от ратуши до собора и обратно, с любопытством рассматривая фасады домов, расписанные Кранахом аллегориями на сюжеты деревенских праздников и городских увеселений. Он заходил во дворцовые сады полюбоваться последней зеленью и черными дубами, окрашенными закатным светом. Сквозь листву падали на землю спелые желуди, ветерок шелестел платановыми листьями на дорожках аллей.
Королева Мария пожелала увидеть Тициана. Ей хотелось узнать, как дела с «легендами». С трепетом поцеловав ей руку, Тициан стоял потупившись, рассыпаясь в извинениях и обещаниях. Она же тепло и радушно предложила ему сесть рядом с нею, будто родственнику. В руках она, как обычно, держала книжицу.
— Вы когда-нибудь читали, Тициан, — вдруг с живостью спросила она, — этого грека Эзопа?
Тициан, знавший о нем только понаслышке, слегка склонил голову.
— Я обратилась к басням в намерении помочь императору, — сказала она. — Может быть, они научат нас, как достойно прожить оставшиеся годы и поразмыслить над совершенными ошибками, за которые надлежит расплачиваться. Бедный возлюбленный Карл! Его борьба с Лютером и курфюрстами закончена. Папа не понял, о чем он просил церковь. Ненужными оказались ни церковная реформа, ни судебная, ни денежная, ни постройка крепостей в Венгрии, дабы уберечься от турецких нашествий. Настоящую реформу произвел сам немецкий народ, который желает руководствоваться евангельскими установлениями. Карл не может войной принудить немецких курфюрстов подчиниться решениям Тридентского собора. — Она открыла книжицу. — Вот послушайте: «Лиса забралась в виноградник…»
Художник слушал и смотрел на королеву.
Докучали бесконечные переодевания князей и принцев. Тициан устал от облаченных в желтые и красные шелка марионеток с золотыми аксельбантами и драгоценными камнями на груди. Он был уверен, что за множеством позументов скрывались вполне добропорядочные люди, игравшие свою роль и в этом смысле очень смахивавшие на злосчастных комедиантов, вроде Рудзанте с его неразлучным Менато.
Статный, закованный в роскошные позолоченные доспехи, принц Филипп выглядел на портрете более красивым и чувственным, нежели на самом деле. Чужеземная принцесса Мария Тюдор [164], увидев портрет, полюбит юношу. В этом заключался замысел королевы Марии, для этого император вызвал Тициана в Аугсбург. «Одним словом, — повторял про себя художник, — портрет принца был делом государственной важности». Устроив брак Филиппа, Карл V намеревался отречься в его пользу от престола и мирно укрыться в тиши монастыря св. Юста. Королева Мария говорила, что ее брат решил посвятить остаток жизни размышлениям, прежде чем предстанет перед Страшным судом.
Слова королевы об отречении императора от престола разожгли воображение Тициана. Он шаг за шагом представил себе, как это может произойти. Вот монарх бросает в огонь свою королевскую одежду; прощание с милыми сердцу родственниками; путешествие в Эстремадуру к месту добровольного изгнания; одинокое прозябание в стенах монастыря; наконец, когда бог призовет его, — апофеоз вознесения и встреча со святой троицей.
Тициан как бы приоткрыл для себя завесу над внутренней жизнью Карла V. Он вообразил себе, как тот держит ответ за все свои поступки перед тремя подобными друг другу, но сидящими порознь судьями. Император долго с отчаянием рассказывает им о бесконечных лицемерных церемониях, о кознях и коварстве по отношению к курфюрстам, о своих стычках с папой — замок в Буссето! — о войнах в Германии против заговорщиков Лютера — разве немецкие крестьяне не взывали о справедливости? — и, наконец, о событиях на Эльбе, о кровавой битве при Мюльберге.
Император отрекался от престола, удаляясь на покаяние в отдаленную обитель, потому что с болезненной страстью ожидал смертного часа. Роскошь Эскориала он сменил на тесную и холодную монастырскую келью с железной кроватью и жестким соломенным тюфяком. Бывали дни, когда он представлял себя на смертном ложе в черном одеянии, с холодным каменным лицом и задавался мучительным вопросом: как можно было столь неосмотрительно истратить свои силы; они ушли по капле, как уходит вода из высыхающего от солнца источника.
Все эти фантазии Тициана относительно императора смешивались с несокрушимым желанием возвратиться в Венецию. Закончив портрет принца, он завел с ним пространный разговор о необходимости для себя как можно скорее вернуться в мастерскую на Бири. Принц улыбался в ответ и говорил художнику, что его город чересчур далеко отсюда. Тициан заговорил об этом с королевой Марией, но она объяснила, что император не мог позволить ему уехать сейчас, когда горные дороги завалило снегом и перевалы сделались непроезжими. Лошади не в состоянии преодолевать ледяные подъемы, балансируя на краю пропасти. К тому же в феврале жестокие морозы. Даже на равнине в это время года курьеры вынуждены то и дело отогревать лошадей на станциях и сами греться у печки. Тем более для него, старого человека, есть риск не добраться до дома живым.
Привыкший к морозам в Кадоре, Тициан со смехом отвечал, что ничего не боится.
Пришла весна, за ней лето. Завершив работу над вторым портретом Филиппа II, Тициан попросил разрешения уехать. Кстати, несмотря на свой лунатический, полусонный облик, принц оказался вовсе не таким холодным и замкнутым, каким предстал Тициану при первой их встрече, когда, упрятав себя в оболочку пресловутой кастильской напыщенности, жесткую, как