Тем временем в ожидании визита Якопо Страды Тициан разобрал свои бумаги и сложил их в сундук. С тех пор как он выполнил его портрет [181], Якопо не только загорелся его идеями, но и осаждал всяческими просьбами и вопросами. Например, была у него страсть к старинному мрамору, и он, не скупясь на носильщиков, доставлял к Тициану глыбы и статуи, чтобы услышать его мнение. Будучи богатым перекупщиком произведений искусства, обладая тонким нюхом, он непрестанно заглядывал в его альбомы с набросками видов Венеции и Вальбеллуны, желал непременно своими глазами увидеть старые рисунки, служившие основой для полотен, чтобы лучше разбираться, говорил он, в самих картинах. И заметил как-то, что если некоторые наброски ему понравятся, то он заплатит за них как настоящий друг. Теперь же художнику не терпелось узнать, какое впечатление произведут на Якопо наброски, как он станет их отбирать и действительно ли хорошо заплатит. За всю жизнь ему не пришлось еще продать ни одного рисунка. Он встал и подошел к юноше, который в этот момент стоял с растерянным и взволнованным выражением лица.
— Я надеюсь, картина вас не обескуражила, — сказал Тициан, желая завязать разговор.
Доменико отрицательно покачал головой:
— Нет, что вы, синьор. Однако, если позволите, замечу, что вся эта темная гамма тем не менее дает свет. То есть страдающий Иисус находится как бы в центре бури и огня.
— Филиппу II это обязательно понравится, — сказал Тициан. — Он заказывает один за другим священные сюжеты. Очень набожный. Как-то написал мне, что благодаря мученику Лаврентию вышел победителем в битве с лютеранами в Сан Куинтино. Бросив упрямцев в костер, он решил продолжить свои аутодафе, но уже вместе со святым Лаврентием, и заказал мне картину для новой церкви Эскориала. И даже просит не одну, хочет иметь все житие святого Лаврентия [182].
— Синьор, простите мое любопытство, разве вы не пишете без заказов?
Тициан смотрел на него, не зная что ответить.
— Повинуясь воображению? — наконец спросил он. — Ну конечно, разумеется, — и пригласил молодого художника последовать за ним.
Они прошли через сад. Двухэтажная мастерская оказалась внушительным сооружением. Потолок с отверстиями для света, пересеченный балками, напоминал церковный купол. Лестница в три пролета вела наверх, туда, где помощники занимались тонкой доработкой полотен. Стены были покрыты исписанными картонами и холстами: копии, наброски портретов и крупных картин. Джироламо Денте подошел к Тициану, который представил ему Доменико. Вокруг собрались Орацио, Сустрис, Лодовико, Тома, Чезаре Вечеллио; остальные стояли у мольбертов.
— Поговорите с ним, — попросил Тициан Джироламо, — послушайте, чего он хочет, и пустите его поработать над «Святым Лаврентием» для Филиппа II; когда станет ясно, на что он способен, позовите меня.
Он обернулся.
— Работайте и выполняйте мои распоряжения. Здесь я один решаю, что и как делать.
Выйдя в сад, он вздохнул, поглядел вдаль на покрытую рябью лагуну. Этот Доменико, в сущности, был прав. В молодости Тициан чувствовал себя куда более свободным. Если приходил в голову сказочный сюжет, то, не раздумывая долго и не мечтая о щедром толстосуме, он принимался за работу и был вполне счастлив.
Он возвратился в мастерскую и стал перебирать старые, давно забытые полотна, среди которых, к его удивлению, отыскался эскиз к картине «Христос в терновом венце» [183], а также юношеская работа «Зевс и Антиопа» [184].
Гарсиа Эрнандес, посол Филиппа II, столь часто заглядывал в мастерскую по поводу «Мученичества святого Лаврентия», что художнику начало мерещиться, будто он походил на одного из изображенных на холсте палачей — столь неуемной была его страсть как можно скорее заполучить это маленькое полотно. Тициан однажды даже заметил ему, что дело не в размере картины и он постарается угодить королю.
Воодушевленный Эрнандес не прекращал визиты. С наступлением лета Тициан, желая от него отделаться, пообещал закончить работу в течение нескольких недель. Но Эрнандес неожиданно исчез. Потом стало известно, что он тяжело болен, и когда о нем совсем забыли, Тициан получил известие о его смерти.
Теперь, думал Тициан, когда Эрнандеса больше нет, надлежало отыскать наиболее быстрый способ для пересылки картины Филиппу II и тем самым вежливо напомнить о долгах и о том, что ему следует, употребив власть, распорядиться о выплате пенсий без дальнейших проволочек. К тому же всякий раз, когда он получал деньги от королевской казны в Милане, половина их тратилась на какие-то проценты, прокураторов, подношения. В Мадриде казна задолжала ему пенсию за три с половиной года, и еще более того в Генуе. Вдобавок ко всему вместо трехсот золотых скудо ему выдали вексель на триста мер зерна, и если даже их перепродать, то восемьдесят скудо оказались бы безвозвратно потерянными. Что же касается векселя на получение трехсот мер зерна от неаполитанской казны, выданного ему императором, то это дело тянулось уже столько лет, что и у святого лопнуло бы терпение; не помогали никакие распоряжения мадридского двора. В Неаполе отвечали, что приказ, должно быть, затерялся. Тициан вновь обратился к его величеству Филиппу II с просьбой возместить бесконечные расходы, связанные с попытками добиться собственных денег, и послал ему «Мученичество святого Лаврентия», а также «Венеру», написанную в последние месяцы. Эрнандес умер. Теперь нужно было срочно разыскать Томмазо де Зорнозу, консула Филиппа II. Разыскать во чтобы то ни стало.
Нетвердой походкой Тициан прошел через сад, распахнул дверь в мастерскую и с порога крикнул ошарашенным помощникам:
— Эрнандес умер! Срочно разыщите Зорнозу. Будь проклят тот день, когда я согласился служить этому сумасшедшему двору во главе с королем, который не умеет ни о чем распорядиться!
Его лицо налилось багровой краской, в глазах блеснули слезы.
— За что такие мучения! — простонал он, упав на лавку.
Подбежали Джироламо Денте и Орацио. Больше всех, казалось, был перепуган Доменико; остальные стояли поодаль.
— Когда он умер? — спросил Орацио.
Тициан вышел в сад и долго стоял там среди кустов, на ветру, созерцая освещение лагуны. Потом тихо, словно в мастерской находился чужой незнакомый человек, открыл дверь; на мольберте темным пятном стояло «Поругание Христа».
Вновь захотелось идти своим путем, ни на кого не оглядываясь, работать не по указке. Он смотрел на «Распятие» в зареве бури, словно на незнакомое полотно. Хотелось окружить себя другими картинами, неподвластными чужой воле. За многие годы он приспособился потакать прихотям неблагодарных королей и тщеславных монахов.
Неожиданно его внимание привлекла тишина в доме.
Пожилая служанка Катарина что-то делала в комнатах наверху, стараясь не шуметь. Так приказал Тициан. «Чтобы я не слышал ваших шагов над головой. Смазывайте петли ставен, если скрипят,