Словно одинокая монахиня в обители, женщина неслышно ступала по кирпичному полу. Она выучилась бесшумно передвигаться по комнатам и коридорам, стряпать постные кушанья. Немного ханжа, глуповатая и ленивая, она считала, что ей повезло, поскольку жила в богатом доме, не зависела от превратностей времени, без хозяйского присмотра и без особых обязанностей; главное было вовремя принять услужливый вид, когда Тициан поднимался на второй этаж из мастерской. Ее кровать вместе с нехитрым скарбом располагалась в кухне.
Тициан поднял голову. По вечерам тяжело было находиться в этом опустевшем доме. Уже не раз после замужества Лавинии и смерти Аретино ему казалось, что настало время освободиться от этого множества комнат и предметов. Он не чувствовал себя более обязанным приглашать, хоть изредка, к ужину друзей (какие теперь друзья?) или с почетом принимать приезжих, являвшихся к нему с визитом. Все это делалось в те годы, когда нужно было всему свету показать, что он занимал дом, достойный знатного человека, и что при необходимости мог принять у себя в Бири любого князя. Но теперь даже картины на стенах и те, казалось, потускнели: «Мария» Катены, «Музыканты» Пальмы, «Дверь в чистилище» Джамбеллино, его собственный портрет, выполненный Кранахом, «Пейзаж Вальбеллуны» с бегущим от грозы стадом. Лампада в коридоре у изображения Девы давно погасла, и, наконец, самое бесполезное — кухонные стены, увешанные медной позеленевшей утварью, полки резных шкафов, заставленные пустыми вазами и блюдами, черный потухший камин со щипцами и кочергой. Кому все это нужно теперь? И зачем запертые комнаты, где жили Франческо, Орса и Лавиния, и комната Помпонио с книгами? Ему одному будет достаточно угла с кроватью. Вечером он сидел за столом перед пустой тарелкой в обществе Орацио и, налив себе полстакана вина, удивлялся аппетиту сына.
Потом долго лежал на своем тюфяке, глядел сквозь открытое окно в темную ночь и наконец задремал. Сон его был таким легким, что наутро он смог бы пересчитать все услышанные ночью звуки: визг пилы где-то у Сан Марко, бой часов на Арсенальной башне, звон колоколов к заутрене на Сан Джованни-э-Паоло. Невыразимое наслаждение доставляло глядеть сквозь полуприкрытые веки на то, как светлеет понемногу небо. Он встал, накинул на себя одежду и, как всегда первым, спустился в мастерскую, где в углу среди картин спал Доменико. Открывая дверь, Тициан неожиданно проникся симпатией к нему.
— Доброе утро, синьор, — проснувшись, приветствовал его Доменико.
— Доброе утро.
Было приятно, что Доменико называл его синьором. Этот молодой человек, написавший значительную часть «Мученичества» для Филиппа II, обладал еще незрелым, но несомненно подлинным талантом. Придется как-нибудь сказать ему об этом.
Когда был готов набросок «Святого Себастьяна» [185], Тициан почувствовал себя накрепко привязанным к деревянному столбу вместе с ним.
Якопо Страда, положив на стол новые книги «Жизнеописаний» Вазари, выслушивал жалобы старого художника, не выказывая ни малейшего нетерпения. Он умел говорить красиво и свободно, как подобает настоящему купцу, но умел и молчать и главным образом покупать. Якопо огляделся и, поскольку вокруг были одни лишь «Христы» и «Мученичества», стал рассказывать хозяину дома о музыкальном поединке Аполлона с Марсием [186], в результате которого дерзкий флейтист был подвешен за ноги к дереву и сатиры содрали с него кожу. Тициан быстро взглянул на него.
— Хотите заказать мне картину? — спросил он.
— Ничего не собираюсь заказывать. Мне просто нравится разговаривать с вами. Будучи в настроении, вы способны говорить удивительные вещи. Когда же нет охоты, вы никого не слушаете и даже делаете вид, будто спите.
Тициан отнюдь не делал вид. На него действительно частенько находила дрема. Осенний свет резал глаза. В такие минуты ему хотелось возвратиться в Пьеве, вдохнуть свежий воздух, посмотреть, как работают помощники, расписывая фресками местную церковь. Близ реки Пьяве возле Лиманы дорога уходила в дремучий лес, где росли мох и папоротник с плющом, обвивавшим стволы дубов и куда редко проникали солнечные лучи. Неудержимо хотелось оказаться там, вдохнуть густой запах прелой травы, побродить по окрестностям. Ах, какие дивные уединенные места! Для мучений Марсия лучше не придумать.
Страда отобрал несколько рисунков, тут же заплатив деньги. Потом он заговорил о картинах, которые до той поры никого не интересовали: об эскизах к «поэзиям» для Филиппа II и о наброске к картине для Аконны. Он предложил двести пятьдесят дукатов за «Зевса и Антиопу», но Тициан был тверд в своем намерении отослать эту работу в Мадрид.
— А сколько лет уже Филипп II не платит вам пенсии? — спросил Страда.
Тициан прикрыл слезящиеся глаза:
— Я сообщил ему в письме месяц назад, что не могу добиться векселя на неаполитанское зерно, что умоляю его не медлить долее с вознаграждением и освободить меня от налогов во имя моего глубочайшего уважения к светлой памяти императора.
— В таком случае желаю вам, чтобы испанский король поторопился, потому что вы сами, как я погляжу, не торопитесь отстаивать собственные интересы. Чем вам нехороши мои дукаты? Не лучше ли синица в руках, чем журавль в небе?
— Да, но я уже обещал.
Прикрыв веки, он устало откинулся на спинку кресла.
— Вам небезынтересно будет прочитать, — заметил Страда, — что пишет о вас Вазари.
— Прочту, прочту, — ответил задремавший было Тициан.
Вялое оцепенение покидало его спустя некоторое время после обеда. Он выбирал наиболее волнующую его в этот момент картину, но начинал работать не сразу, а бродил по мастерской, выжидая, пока образ всплывет из глубин воображения и примет отчетливый облик. Он приближался к «Святому Себастьяну», наносил своими высохшими стариковскими пальцами фиолетовую краску, проделывал ногтями голубоватые царапины на густой зелени леса.
Все его помыслы были обращены на холст «Аполлон и Марсий», стоявший на мольберте. Один только Доменико, который на закате солнца обычно просил разрешения войти в мастерскую, был способен понять смысл этих красновато-желтых пятен, подлинное значение этих мерцающих красок, и Тициан прислушивался к словам помощника, хотя и не всегда мог уследить за всеми витиеватыми и выразительными оборотами его речи.
Доменико решил попытать счастья в Риме. Ему сказали, что там возрождалась живопись. Кончилось время пап и кардиналов; тон задавали религиозные ордены. Церкви и часовни нужно было расписывать заново согласно новым указаниям Собора. Новые живописные образы были призваны укрепить веру, восславить чистоту души, покорность и милосердные деяния новых великомучеников, которых церковь приносила в залог во имя торжества Христа. Святой трибунал был готов оградить единого в трех