Как-то утром Тициан позвал к себе Орацио.
— Мне нужно встретиться с падре Альфонсо, ректором Фрари. Скажите, чтобы соблаговолил прийти ко мне.
Святой отец появился на пороге мастерской с таким видом, словно просил милостыню.
Его острое лицо и хитрые, как у лисы, глаза насторожили Тициана. Падре выслушал просьбу старого художника похоронить его после смерти в капелле Распятия в обмен на «Пьету» [191] — четыре фигуры, выполненные для церковного алтаря. Тициан просил монаха передать его просьбу капитулу. В случае если ответ будет отрицательным, он обратится к своим доверенным людям в Пьеве.
Падре Альфонсо пообещал Тициану, что монахи благосклонно отнесутся к просьбе принять под сень божью доброго христианина, и говорил об этом так, словно речь шла о желании художника еще при жизни удалиться от мирской суеты, избрав для себя монастырское одиночество. Разумеется, было бы счастьем служить обедни, исповедоваться, причащаться, а после этого в трапезной рассказывать притихшим монахам, может быть в последний раз, о чудесах живописи и о своих секретах.
Спустя несколько дней после этого визита Джироламо и Орацио с помощниками установили в мастерской большой холст для «Пьеты».
Одержав победу в сражении с турками, Филипп II, по мнению Тициана, не имел более причин оттягивать ответ. Невзирая на все мольбы, пенсии художнику не поступали. Зато поступил заказ от самого императора на живописное полотно тех же размеров, что и портрет Карла V, изображающее победоносного воителя, в честь рождения первенца от брака с Анной Австрийской.
Свой заказ Филипп II сопроводил собственным эскизом изображения, выполненным испанцем Коэльо [192]: смехотворная, церемонная театральщина, битком набитая символикой. Взбешенный поручением, форма которого переходила все границы, Тициан ответил, что он в восторге от наброска Коэльо и уверен, что придворный живописец способен самостоятельно справиться с такой работой. Не было нужды посылать гонцов в заморские страны на поиски художника, так как король имел у себя под рукой выдающегося мастера. Вердедзотти записывал слова Тициана и одобрительно кивал.
Король ответил категорическим возражением. Картину должен был написать сам Тициан; и, вызвав к себе Джироламо Денте, Тициан вне себя от возмущения передал ему наброски Коэльо и распорядился выполнить заказ короля. Но он не мог упустить возможность еще раз ответить монарху; и, вновь позвав Вердедзотти, поручил ему написать изящным и высоким стилем послание, напомнив королю о невыплаченных пенсиях, отсутствие которых неблаготворно сказывается на всем его существовании; что он вынужден на старости лет терпеть нужду; что жизнь вскорости покинет его усталое тело, что он просит после его смерти выплатить все пенсии Орацио в знак признательности за свою многолетнюю преданную службу, что он надеется на милость его величества и так далее и тому подобное.
Зимой 1573 года он вернулся к работе над «Поруганием Христа».
Иногда по утрам, устремив взгляд на лагуну, он отыскивал вдали изломанную снежную линию Альп. Орацио приносил ему жаровню с раскаленными углями и посвящал в венецианские новости. Тициан узнал, что художник Веронезе предстал перед трибуналом Святой канцелярии, обвиненный в ереси, которую усмотрели в его картине «Тайная вечеря». Его подвергли суровому допросу и принудили убрать с полотна несколько оскорбительных для религии фигур. Так постановил инквизитор.
Он делал вид, что не слушает, и смотрел из окна на темную, покрытую рябью лагуну, выискивая силуэт гор. От раскаленной жаровни поднималось тепло, которое согревало концы пальцев.
На белом холсте «Пьеты», казалось, расцвела невиданная плесень из желто-бурых пятен с голубоватыми и красными штрихами. Он уловил идущий справа тонкий зеленоватый свет, но часовенка с нишей еще пока что не имела объема; да и фигуры матери и мертвого сына на ее коленях еще не обрели нужной формы. Тициан смотрел на них так, будто потерял всякий интерес к работе.
Иногда он слышал стук в дверь. Вот и сейчас ректор Фрари прислал уведомить о предстоящем собрании капитула. Художник может не сомневаться в том, что для него будет отведено особое место в капелле Распятия. Принесший известие служка ожидал вознаграждения у двери, и Тициан, сказав что-то резкое, велел ему подняться наверх к Катарине. Из памяти не выходило лицо падре Альфонсо, его хитрые глаза. Он представил себе, как тот сидит рядом с распятием в руках и вопрошает елейным голосом: «Давно ли вы не исповедовались, сын мой?» «Не помню, — отвечал Тициан. — И не помнил даже тогда, когда в Аугсбурге мы говорили об этом с императором. Он утверждал, что исповедь не есть таинство, и открыл мне глаза на эту вашу церковную тайну. Я много размышлял над ней. Еще в молодости мне претило рассказывать кому-то о своих ошибках, сокровенных мыслях, изливать душу и чувствовать себя прощенным. Я не желал никаких отпущений. И вовсе не из гордыни, а чтобы не освобождаться с такой легкостью от собственных грехов. Сам Карл V согласился с моей мыслью. Грешник, говорил он, должен погрязнуть в грехе, чтобы постигнуть его до конца. Порой далеко не самый худший грех велик и страшен, как дикий зверь, и нужно перерезать ему глотку, а иной раз он похож на нетопыря, который по ночам носится в воздухе; или на крота, который ползает под землей, копает ямы и обгладывает все, что встречает на пути. Самый худший грех, уверял Карл V, похож на юркую скользкую змею, которую недостаточно обезглавить, но нужно разрубить на мелкие куски и сжечь. Императора тогда обуял страх, и я, не зная за собой никаких грехов, стал искать хоть один какой-нибудь, чтобы приободрить его. „Если хотите, чтобы бог простил вас, — сказал император, — всеми силами сражайтесь со своими грехами“. Я же, испытав к тому времени тяготы войны, которые вел Карл V, подумал, что в его душе ведутся иные, куда более страшные сражения. Я старался лучше познать самого себя, читал заповеди, славил бога своими картинами, то есть старался взрастить посеянное; помогал в нужде родным. Не крал, не убивал. Не свидетельствовал во лжи. Если и случалось возжелать незнакомую женщину, то я не знал, обручена она или замужем. К тому же нельзя сказать, чтобы после всех занятий живописью у меня оставалось много времени на грехи. К ним ведь нужно иметь призвание, нужно думать, решать. Император понимал это. Он спросил: „Вы молитесь, когда пишете образ Господа?“ Я ответил: „Ваше величество, чтобы не спутать ничего,