Тициану казалось, что ректор Фрари ушел, не ответив на его мысли, уверенный, что всякий христианин на пороге смерти должен до глубины исповедаться и принять Христа в свое чистое сердце. Он обернулся к полотну. Нет, не к Христу из «Пьеты» хотел бы он обратить свои слова, а к другому, увенчанному терновым венцом. «Конечно, — говорил он сам себе, — именно в этот момент обида и унижение достигли предела: Господь в руках палачей, его сознание еще ясно, и он понимает, что остался один. Но прежде чем обратиться к нему, мне следует подумать».
Еле слышная, будто дуновение далекого ветерка, донеслась весть: «Умер Вазари». Череда ушедших была уже немалой. Теперь и этот маньерист, автор «Жизнеописаний»… Нужно написать Филиппу II, который все успел забыть. Тициан позвал Вердедзотти и, едва тот уселся, стал говорить, что короля, посла Переса и Коэльо вовсе не волновал его труд и что невозможно дольше терпеть подобные оскорбления. «Напишите, — попросил он Вердедзотти, — великому королю, что я возлагаю надежды на его высочайшую щедрость, благодаря которой смогу в оставшиеся мне годы посвятить себя полотнам, задуманным во славу Его величества. Старость и злая Фортуна заставляют меня уповать на его могущественное покровительство». Перечитав письмо, он тут же снова вызвал Вердедзотти. «Нет, нет и еще раз нет! — заявил он. — Письмо должно быть более веским и убедительным. Моя преданность и верная служба императору позволяют мне заметить, что прошло двадцать пять лет, и в обмен на многочисленные отправленные ему картины я не получил ничего и потому нижайше прошу короля милостиво распорядиться о том, чтобы его нерадивые министры выполнили наконец без промедления приказ, который, учитывая мою нужду…».
Письмо, написанное четким и ясным почерком Вердедзотти, долго лежало на столе Орацио. Наконец 27 февраля 1576 года оно было отправлено в Мадрид. Тем временем в Венеции, казалось, наступила весна. Из-за изгородей садов и огородов виднелась цветущая зелень, а по городу поползли слухи о чуме и о санитарах с врачами, которые искали подозрительных больных.
Тициан раздраженно усмехался, когда при нем начинались эти пересуды. Год тому назад тоже говорили. Всем хочется посудачить. Венецианцы всегда так: не могут без болтовни, а чума — дело нешуточное.
Чума 1576 года
Священник Помпонио, обойдя сад на Бири и заглянув в окна Тициана и в опустевшую мастерскую, позвал:
— Катарина, Катарина!
Женщина выглянула в окно:
— Ой, это вы!
Помпонио взбежал по лестнице лоджии. Катарина, с грустным лицом, прямая как столб, медлительная, показалась ему еще более глупой, чем обычно.
— Как поживает мой брат?
— Синьор куда-то ушел с санитарами.
— А как отец?
— Хорошо.
Сквозь приоткрытую дверь Помпонио увидел его спину среди картин.
Тициан перенес в большую комнату с выходящими на лагуну окнами последние полотна. «Пьета» стояла посредине у стены.
Прежде чем войти, Помпонио постучал по косяку двери и громко поздоровался. Тициан сдержанно ответил на приветствие и, оглядев одежду сына с красным крестом, какую носили все, кто помогал заболевшим, сощурился в иронической усмешке:
— Стало быть, и в самом деле чума.
Помпонио развел руками.
— Каподивакка говорит то же самое, — продолжал Тициан. — Сколько открыто лазаретов?
— Не знаю. В Сант Эразмо, в Мадзорбо, в Сан Джакомо ин Палу.
Старик смотрел на него и молчал.
— Есть нечего. Люди молят о помощи, а мы отвечаем им как можем. Дайте мне хлеба, если у вас осталось. Я со вчерашнего утра крошки во рту не держал.
Старик изумленно поглядел на него:
— Со вчерашнего утра?
— Да. И если можно, то несколько сольдо.
Тициан дернул шнурок звонка.
— Катарина! — крикнул он.
Женщина появилась.
— Накормите монсиньора. Дайте ему все, что у вас есть. Он со вчерашнего утра голодный.
Помпонио стоял.
— Ну, ступайте же и ешьте. Потом возвращайтесь сюда. Да закройте за собой дверь, — сказал Тициан вслед Помпонио.
Заперев дверь на щеколду, он прислушался к шагам и голосам сына и служанки в соседней комнате. Затем выдвинул ящик и нашарил там в коробке несколько золотых и серебряных монет, пригоршню багатинов.
Его насторожило какое-то шпионское выражение глаз Помпонио, которые с деланым безразличием бегали по картинам, большому секретеру, двум шкафам, мешку в углу. Наверное, охоч до вещей. Может быть, потому и вернулся в церковь к дону Капоморо.
Помпонио долго сидел с Катариной так, словно у них был целый обед. Вернувшись в мастерскую, он поблагодарил отца и взял монеты, которые старик приготовил для него.
— Если понадоблюсь, ищите меня в церкви, — сказал он на прощание.
Ближе к вечеру Тициан вновь выдвинул ящик и пересчитал оставшиеся деньги, желая убедиться в том, что визит Помпонио ему не приснился, хотя он уже давно не верил в призраки.
— Что вы ему дали? — спросил он Катарину.
— Немного хлеба, горячего бульону, стакан вашего вина, потом еще сыр…
— Браво! Ему повезло!
— Он мне рассказывал о несправедливости и горе, — ответила служанка. — Вот ведь несчастье!
— Вам недостаточно тех ужасов, про которые рассказывает Орацио, постоянно рискующий жизнью в лазаретах вместе с санитарами?
— Да, конечно, но монсиньор такой достойный человек.
— Достойнейший. Хватит, ступайте.
Орацио, который ночевал в опустевшей мастерской, — даже Джироламо Денте, укрывшийся на зиму в Ченеде, больше не появлялся, — разговаривал с отцом только на расстоянии. Целыми днями он вместе с санитарами сжигал вещи больных чумой. Возвращался глубокой ночью, и если видел в комнате отца зажженные свечи, то здоровался с ним, не переступая порога. Он рассказывал, что санитары вывесили приказ убивать всех бродячих собак и кошек на улицах. В Сан Клементе и Сан Ладзаро построили еще несколько чумных бараков для заболевших, лодки не успевали перевозить трупы через лагуну на Лидо, где их зарывали в ямы.
В начале весны 1576 года карантинные службы, обеспокоенные новой вспышкой эпидемии, обратились за помощью к университетским врачам; те написали из Падуи, что готовы принять участие в этом важном и благородном деле при условии, что их не лишат подсобного персонала, как в прошлый раз. Кроме того, нужно было публично объявить, что поразившая Венецию болезнь не являлась чумой.
Это развешанное по всей Венеции объявление