Корнелио Морелло — автор хроник и дневников — переписывал в своем кабинете во Дворце дожей распоряжения карантинной службы, которыми был завален его стол, читал доставленные из лазаретов депеши и отсылал в типографию тексты объявлений, предназначенные для печатания и расклейки в общественных местах.
В первых числах июня безудержно распространявшаяся болезнь вызвала панику среди населения. Распоряжения следовали одно за другим. По приказу приора карантинной службы жителям вменялось в обязанность сжигать все имущество в домах, где имеются умершие от чумы. Одно из объявлений в торговых лавках возвещало: «Запрещается торговля поношенной одеждой. За ослушание заключать в тюрьму на восемнадцать месяцев, а с женщин взимать 50 лир и гнать кнутом от Сан Марко до Риальто».
В начале июля положение с эпидемией осложнилось, и власти стали применять крутые меры. «Каждый, у кого в доме окажется больной, обязан немедленно сообщить об этом в церковь… и если обнаружится больной, скрывающийся от санитаров, тут же повесить его за шею».
Магистраты карантинной службы ограничили свободу прихожан: «Никто не может изменить место жительства ни постоянно, ни временно без разрешения на то своего приходского священника, каковое надлежит представить приходскому священнику той местности, куда направляется гражданин. Врачи обязаны производить осмотр всех обнаруженных больных, для чего назначается по одному врачу в каждый район».
Летом эпидемия достигла небывалой силы.
Тициана мучила жара, он не слушал страшные новости, приносимые домой Орацио, его больше ничто не волновало, он потерял всякое ощущение смысла происходящего. Ночью он вставал и, сдвинув щеколду, открывал окно, чтобы увидеть пожары на лагуне, на островах Сан Микеле, Мурано, Мадзорбо, Торчелло; по направлению к Лидо костры пылали в нескольких местах: сжигали вещи. На рассвете к небу поднимались клубы белого дыма. Сосредоточенный, он садился перед холстом с «Пьетой».
Помпонио больше не показывался.
Старик спустился по лестнице, долго бродил среди кустов в саду, потом поднял глаза к облакам, обломил несколько пыльных веток. Его не удивил полный беспорядок в мастерской. Он позвал Орацио, потом Сустриса, стал звать своего племянника Чезаре и Джироламо Денте. Словно вспышка, мелькнули в памяти слова Катарины о помощниках: «Бесстыжие, все сбежали».
Как-то ночью, вернувшись домой, Орацио спросил, что слышно о Помпонио. Кто-то сказал ему, что брата видели среди больных в Сан Джакомо ин Палу. Катарина улыбалась. Она-то знала, что в тот день Помпонио долго кружил вокруг Бири, заглядывая в окна.
«Боитесь?» — хрипло кричал ему Тициан.
В сумерках старик глядел из окна. Он не замечал нагруженных трупами лодок, не слышал их колокольного звона. Его захватило зрелище пожаров на черных островах лагуны. Там, казалось, сжигали Венецию.
Открыв глаза с таким ощущением, будто долго спал, Тициан смотрел на проникавший сквозь стекла свет, потом встал и открыл окно. Держась за оконную раму, он глубоко вдыхал влажный воздух. Дождь хлестал по листьям сада. Наступал рассвет.
Капли дождя, гонимые ветром, падали на лицо и бороду, разбивались об одежду, словно стеклянные шарики. Он сощурил глаза. Года два тому назад он потерял прежнюю ясность зрения, когда мог за двадцать шагов различить в своей мастерской изображения на дальних полотнах, но сейчас вдобавок ко всему темная пелена непогоды окутала церкви Сан Кристофоро и Сан Микеле.
При каждой вспышке молний лодочники, перевозившие трупы, били в свои колокола и протяжно кричали. Катарина утверждала, что по ночам они занимались грабежом, а, переправляя умерших на острова, по дороге напивались пьяные и плевали на мертвецов. Могильщики говорили, что в покинутых домах происходят оргии с распутными женщинами.
Тициан все-таки не совсем потерял любопытство; он слушал и разговаривал сам с собой: «Ну и ханжа эта служанка! Бегает к лодкам якобы высматривать, нет ли среди мертвых на лодках ее родни. Под этим удобным предлогом слушает грязные речи всяких босяков и не краснеет. Скройся, Катарина, в свою комнату и моли бога, чтобы сохранил тебе жизнь. У тебя есть на каждый день суп, стакан вина и дом, где укрыться. Сосчитаешь мертвых, когда пройдет чума».
Освеженный прохладой из окна после долгих дней сирокко Тициан ощутил голод. С силой дернув шнурок звонка, он позвал Катарину:
— Подите сюда.
— Слушаю, хозяин. Хорошо ли спали?
— Хорошо. Что будет на ужин?
Катарина в смущении сбивчиво пробормотала, что еще не звонили даже к утренней молитве в Сан Канчано.
— Вы лентяйка. Я хочу луковый суп с поджаренным хлебом.
— Слушаюсь.
— Сделайте что вам говорят и ступайте с богом!
С богом! Много чести для тебя, Катарина. Глупая, что ты смыслишь в венецианской жизни, ты и дотронуться-то ни до чего не можешь без того, чтобы не сломать или не разбить, как это случилось с муранским бокалом Виварино, настоящим произведением искусства. Смотри, держись подальше от проклятых могильщиков, не то влезут ко мне в дом ворюги! Кстати, вернулся ли Орацио?
Он замер в тревоге. Постояв немного, закрыл окно. Потом обернулся, подозрительно оглядел «Наказание Марсия». Никто, кроме него, не мог изобразить подобное истерзанное тело, сарказм Мидаса, восторг Аполлона…
Глаза слезились от дневного света. Он задремал в своем кресле с подлокотниками, по временам вздрагивая во сне от колокольных ударов. Уже несколько дней мерещилось, что к полудню кто-то подает ему некий знак. Могучий гул разливался в воздухе.
На закате он проснулся. В голове было ясно, мысли не путались. На «Поругание Христа» в глубине мастерской падал сбоку свет. В картине было много желтого, и смотреть ее следовало именно в этот час. Пилат в немецкой шапке походил лицом на Джакомо де Перго, так и не заплатившего ему за «Святого Петра Мученика». Он облачил его в старую шерстяную одежду, привезенную из Кадоре, месяцами пылившуюся на гвоздях в углу.
— Катарина, Катарина! — позвал старик, подергав шнур звонка.
— Слушаю.
— Принесите из подвала бутылку моего вина. — И снова задремал, уткнув подбородок в грудь.
Потом он стоял у подоконника и считал редкие звезды на черном небе. Должно быть, где-то ливень пролился на землю, потому что сирокко прекратился.
Костры продолжали полыхать на Сан Микеле, Сан Кристофоро и еще дальше, на Сан Джакомо ин Палу; их высокие желтые языки то приникали к земле, то вдруг, взметнувшись, озаряли полнеба. «Опять жгут, — думал старик, — сжигают венецианские вещи».
Он вернулся к холсту с «Пьетой», концами пальцев притронулся к груди Христа, словно хотел почувствовать холод мертвого тела и запах смерти. Он даже понюхал свои