– Хватит.
Льдисто-голубые глаза Лейтона Уинфорда превратились в темные пропасти.
– Ваш язык был в моем рту, сплетался с моим языком. Вернее, язык болванчика. Что, как сейчас мне кажется, практически одно и то же, – насмешливо продолжила я, все так же глядя ему в глаза. – Очень медленно и…
Что-то вспыхнуло на дне пропастей ярким багровым пламенем. Как будто кровавые пятна расплылись по ровному голубому льду.
– Я сказал – достаточно! – рявкнул Уинфорд и повернулся к другим кадетам. – Если не хотите, чтобы подобное произошло с вами, и любой мало-мальски одаренный менталист мог заставить вас выложить что угодно, учитесь ставить на сознание невидимый щит. Отработкой чего в следующий раз мы и займемся. Занятие окончено, вольно! Отделение – разойдись!
Огромный черный дракон воспарил в небеса, отчего арена сотряслась, заставив меня пошатнуться.
А следом за ним и остальные разноцветные – один за другим.
Только Ченинг Паджет бросил с привычной издевкой:
– Интересно, когда ты перестанешь передергивать затвор на ректора, низкосортная? Это уже даже не смешно, а просто мерзко!
Да-да, мерзко – как будто не сукин сын Уинфорд меня обо всем этом рассказать заставил.
– Свою кандидатуру предложить желаешь?
– Прости, третьесортная, но помойка не для меня.
Выплюнув это, наследник Паджетов алым драконом взмыл в небо специально так быстро, чтоб я не успела ничего ответить.
А я отправилась к арке – предстоял спуск по ступеням Боевой башни.
Мысль о том, как быстро и резко сорвался с места наш непогрешимый ректор, заставила легонько усмехнуться.
На откровение о первом поцелуе, которое Лейтон прилюдно из меня выбил, было глубоко наплевать.
Ведь главный свой секрет мне сохранить удалось.
ГЛАВА 31
– Ну, явилась не запылилась! Э, а это что еще такое ты мне тут притащила? С ума сошла, что ли, мерзавка?
Комендант прачечной, пожилая госпожа Янсон, воззрилась на меня с таким видом, как будто я принесла ей, по меньшей мере, мешок навоза.
Она разворошила тюк – навоза там, конечно, не оказалось.
А оказались…
– Это портьеры из Алого зала. Старшина Старховяк велела постирать, – любезно пояснила я.
Янсон с раздражением тряхнула огромными плотными кусками ткани, заполонившими собой и так не маленькое пространство прачечной.
С каким же трудом мне удалось их снять – проклятые занавески имели, по меньшей мере, тысячу крючков каждая! Не говоря уже о том, что окна в Алом зале были под два этажа, и мне пришлось скакать там под потолками в обнимку со стремянкой.
Хотя, снимать – это еще полбеды, я с ужасом представляла, как портьеры придется потом вешать обратно.
Невысокая и скрюченная, как стручок, комендант покраснела от злости. Замысловатая высокая прическа из длинных седых волос с брошкой посередине качнулась, как башня.
– Старшина Старховяк велела? Значит, она велела? – взвилась Янсон. – Недавно ж их стирали, а вот теперь опять? У меня и так перед генеральской комиссией стирки непочатый край, а Старховяк, видите ли, приспичило опять шторы в Алом зале постирать? Как будто это так легко, да? А ничего, что они из алосского бархата пошиты и особой деликатной стирки требуют? Тут работы на два дня, и на два глажки! Слышишь меня, мерзавка? Совсем, что ли, соображения нету? На четыре дня работы, поняла, нет? Совсем, что ли ополоумела? Почто ты мне эти портьеры притащила? Обратно неси да вешай! Я их стирать не буду, уяснила?
– Не могу. Приказ старшины Старховяк. И штандарт тоже.
Я указала на еще один тюк, в котором, аккуратно сложенное, лежало огромное красное знамя академии, которое тоже висело на стене в Алом зале, и в АВД считалось какой-то там святыней и реликвией.
Глаза комендантши полезли из орбит.
– И штандарт?! Да его, вообще в ручную стирать нужно. Ты смерти моей хочешь, паршивка? А мне еще постельное первого кластера стирать! Знаешь, там сколько его? Хоть представляешь себе это!
Янсон разошлась не на шутку и, схватив тяжелую деревянную вешалку, кинулась на меня.
А я от нее.
Объяснять, что это приказ Жупело и я всего лишь его исполняю, не имело никакого смысла.
Янсон и так это знала. Была у грымзы такая противная черта – против Жупело она в открытую пойти боялась, поэтому срывала раздражение на той, до кого могла дотянуться.
То есть на мне.
Будто это я велела ей постирать портьеры и штандарт.
Прежде, чем Янсониха смирилась с неизбежностью, я успела трижды получить вешалкой – по плечу, спине и бедру.
К сожалению, ретироваться от грымзы было нельзя – моим заданием на сегодня от Старховяк было мытье огромных мой-машин, которые были расположены вдоль стены.
Чем я и занялась, когда злобная старушонка немного успокоилась.
Часть из машин работала – внутри с характерным гулом полоскалось белье. Я драила те, которые не работали. Мой-машины были похожи на наши стиралки, но лишь отдаленно.
Скорее, они напоминали паровые котлы, сверкающие медными заклепками и вентилями, с кучей манометров и приводных ремней, заставляющих вращаться большие барабаны.
Под потолком, поддерживаемым кованными колоннами, была проложена сложная система металлических труб и паровых распределителей, из которых иногда вырывались клубы пара.
На полу, выложенном потертой темно-бирюзовой керамической плиткой, были разбросаны корзины белья, стояли этажерки с порошками и чистящими средствами.
В углу, освещенном лампой, стоял огромный ручной пресс для глажки, напоминающий орудие пыток. Впрочем, доски с утюгами тоже были.
Янсон работала в АВД сорок лет и была полноправной хозяйкой всего этого прачечного царства, в котором так сложно было сориентироваться новому человеку.
Между тем, старушонка вышла из сушильной, продолжая ругаться из-за портьер и штандарта – разумеется, на меня, как на главную виновницу всех ее бед и несчастий.
Благо, хоть вешалкой больше не размахивала.
Не зная, к чему придраться, Янсон дернула рукав моей формы.
Той самой нелепой мужской формы, которая так сильно меня бесила.
– Что это за уродство на тебе надето, а пигалица? Не стыдно в таком виде расхаживать? Глаза б мои не смотрели! Курточка, брючки какие-то мужицкие, нелепые! А шапочка