Позади раздался едкий шепот, и смешки снова и снова.
– А она играть-то собирается?
– Зачем так выставляться, если не умеешь?
– Даже, если наша Желтуха и сможет хоть что-то изобразить, ей никогда не сравниться с Кристой…
Не обращая никакого внимания, я медленно нажала пальцем на пару клавиш, повторяя первые ноты.
Пробуя себя и свои ощущения.
Смех стал еще громче.
– И ради этого она выставила себя на всеобщее обозрение? Ради этих трех жалких аккордов? Как можно быть настолько глупой и самонадеянной, чтоб попытаться сравниться с высокородной дракайной!
– Кривовцы и впрямь весьма недалекие, так чего еще от нее можно было ожидать?
Расслабив запястья, я вспомнила слова бабули, «как нужно держать яблочко», и поставила руки на клавиатуру, на секунду замерев.
Первые робкие ноты зазвучали первыми редкими каплями дождя – предвестниками надвигающейся непогоды.
Да, я помнила. Бабушка была права, потому что я помнила даже сейчас, спустя столько времени.
Мои пальцы легко заскользили по слоновой кости, двигаясь все увереннее и увереннее.
Так же быстро расходился ливень. Сначала немного зажато, но с каждым аккордом я чувствовала освобождение. Мелодия, словно разбушевавшаяся стихия, постепенно усиливалась, захватывая своим напором и мощью.
Помимо воли вспомнились глаза Лейтона тогда, в комнате Кристалины, когда он рассеял тьму и поймал меня.
Они были, как шторм.
Его голубые глаза стояли передо мной, и я, чуть улыбаясь, позволяла музыке вести себя, проживая ее и чувствуя, как каждая нота резонирует с моим сердцем.
Сейчас мы с ней были единым целым.
Поначалу немного деревянные, словно закостенелые, теперь послушные гибкие пальцы виртуозно летали над клавишами – из-под них рвалась буря.
Грохотал оглушающий гром, шквальный ветер рвал кроны деревьев, сверкали молнии, и потоки воды заливали землю.
В какие-то моменты ураган чуть успокаивался, чтобы в следующие секунды грянуть вновь, с новой силой обрушиться с небес, словно стремясь стереть все живое с лица земли.
Но непогода не может бушевать вечно.
И даже если сейчас так тяжело выдерживать натиск бури, когда-то дождь кончится и выглянет солнце.
Пусть сейчас мне несладко, как будто я одна – маленькая и одинокая противостою огромной буре, в которую так неожиданно попала. Но я верю, что смогу вырваться из этого замкнутого круга, и на моей улице наступит праздник, взойдет солнце и жизнь моя станет спокойной, радужной и счастливой.
Достигнув своего наивысшего пика, шторм пошел на убыль, а затем, разразившись последним душераздирающим, сбивающим с ног крещендо, стих.
И я, выдохнув от пережитых эмоций, откинула голову назад, переводя сбившееся дыхание.
Бабуля могла мной гордится – еще никогда исполнение этого произведения не получалось у меня таким чувственным и вдохновенным. Несмотря даже на отсутствие оркестровой палитры, я сполна смогла передать всю ту эмоциональность и драматическую насыщенность, которую вложил в это произведение его автор.
И тут до меня дошло, что играла я вообще-то не только для себя одной.
Я подняла глаза и…
Попала в шторм.
Но уже не летний, а зимний.
Вернее, даже не шторм, а ледяной апокалипсис.
Смертельный ледяной апокалипсис, который бушевал в глазах смотрящего на меня Лейтона Уинфорда.
Увлеченная игрой, я даже не заметила, как он подошел к роялю совсем близко.
Не только ректор, но и некоторые преподаватели, например Эльчин, и даже курсанты.
Но взгляд Лейтона невозможно было игнорировать.
Он пожирал меня глазами.
Нагло. Беззастенчиво. Откровенно.
А потом принялся медленно хлопать.
В оглушительной тишине.
Один-единственный во всей этой огромной зале. Остальные драконы, судя по их вытянувшимся лицам, никак не могли прийти в себя от шока.
С трудом я отвернулась от Лейтона и встретилась глазами с его отцом...
ГЛАВА 69
Генерал Норман так и остался сидеть за столом, откинувшись на стуле, и скрестив руки на груди.
Судя по его виду, отец ректора рвал и метал.
Бесконечное удивление в его глазах, таких же голубых, как и у Лейтона, быстро сменилось какими-то другими, более приземленными и сильными эмоциями.
Впрочем, генерал Норман прекрасно держал себя в руках – иного я от него и не ожидала.
Он перевел взгляд на Кристалину Вадэмон, лицо которой приняло плаксивое выражение. Губы сапфировой кривились, и даже бант подрагивал на ее платиновой голове, как жирная белая муха.
– Что ж, как я и говорил – совершенно никчемная, варварская мелодия кривовки, которая ни в какое сравнение не идет с музыкой леди Вадэмон, – глухо процедил Норман. – Вы согласны со мной, герцог Редже?
– Эм… Хм… – пробормотал мужчина, выглядящий несколько ошарашенным. – Да, весьма… Посредственное исполнение. А как называется это произведение, позволь уточнить?
– Шторм над Обочиной, – с достоинством ответила я.
– И кто же автор… Сего пассажа?
– Он тоже с Обочины и неизвестен вам, Ваша Светлость.
– Император весьма неравнодушен к талантам. Наш Всемилостивейший Государь ищет их по всей империи… – проговорил Редже, задумчиво постукивая себя пальцами по перстням на левой руке, как будто сам с собой. – А ты бы… не испугалась показать свою игру перед самим Его Императорским Величеством и его придворными?
У меня чуть челюсть не отвисла – такого я не ожидала.
Редже хотел сказать что-то еще, но не успел.
– Полагаю, это плохая идея, герцог, – с каменным лицом перебил его генерал Уинфорд. – В ее игре не было ничего особенного. Лишь только одна посредственность. Пустышка. Тащить ее в Императорский дворец – глупая затея.
– Вы так считаете, генерал? – протянул Фантом.
– Я в этом уверен. Это вызовет в нем одно лишь презрение и гнев на тех, кто посмел представить такое под его царственные очи.
Норман повернулся ко мне.
– Я официально запрещаю тебе играть своего обочинского композитора или какую-либо другую музыку, кривовка, – процедил генерал Уинфорд. – Запрещаю вообще приближаться к роялю. Ты меня поняла?
Я склонила голову.
– Как скажете, генерал.
Но это не было поражением.
И Норман это понимал.
– А теперь вон отсюда, немедленно! Это мое личное распоряжение. Вы же не станете оспаривать приказ вышестоящего по званию, не так ли, майор Уинфорд? Ваша служанка и так довольно мозолила нам всем глаза. Избавьте нас от ее назойливого присутствия, будьте так добры! А Кристалина снова нам что-то сыграет. Что-то нормальное и услаждающее слух. Да, девочка?
– Не буду я больше играть! – всхлипнула Криста.