И в этот самый момент идиллия треснула.
Тень, упавшая на наш стол, была такой огромной, что, казалось, погасила свечу. Музыка, которую наигрывал какой-то парень на лютне, захлебнулась фальшивой нотой и смолкла. Разговоры вокруг нас снова начали угасать, один за другим, как свечи на сквозняке.
Кузнец Йорген. Тот самый, которого Кальдер этим утром уличил в обмане старой вдовы. Он не просто подошёл, он навис над нами, как грозовая туча. Вены на его бычьей шее вздулись толстыми жгутами, глаза были налиты кровью, а густой запах пота, угля и раскаленного металла ударил в ноздри так, что мне захотелось отшатнуться.
— Это ты тот городской умник, что суёт свой нос в чужие дела? — пророкотал он, и от вибрации его голоса по столу пробежала дрожь.
В таверне воцарилась мертвая тишина. Мой мозг, за долю секунды до этого пребывавший в расслабленном покое, переключился в режим боевой тревоги. Протокол «Враждебный контакт» инициирован. Статус угрозы: критический. Вероятность деэскалации вербальными методами: 3 %. Вероятность физического насилия: 97 %. План эвакуации А: опрокинуть стол, использовать как прикрытие, бежать к выходу. Отклонено: недостаточная скорость, высокая плотность толпы. План эвакуации Б: молиться богам, в которых я не верю.
Каэлан медленно, с почти оскорбительным спокойствием, поставил ложку рядом с миской. Он поднял на кузнеца свои поддельные, тускло-карие глаза, и в их глубине не было ничего. Ни страха, ни гнева. Только холодная, вселенская усталость существа, видевшего рождение и смерть цивилизаций.
— Я не сую нос. Я разбираю бумаги, которые приносите вы же. Если в них ложь, это не моя вина.
— Ложь?! — взревел Йорген, забрызгав слюной стол. — Да эта старая карга Мира сама не помнит, где её межа проходила!
— Она помнит, — ровно ответил Кальдер. — А ещё она помнит, что твой отец, перед смертью, клялся ей помогать. Ты же, вместо помощи, решил её обокрасть.
Это был не просто удар под дых. Это был точный, хирургический разрез, вскрывший гнойник его совести на глазах у всей деревни. Лицо кузнеца стало багровым. Он сжал кулаки, каждый размером с мою голову.
— Да я тебя сейчас…
Он замахнулся. Огромная, покрытая шрамами рука взметнулась вверх для сокрушительного удара. Я вскрикнула, звук застрял в горле, и инстинктивно зажмурилась, ожидая тошнотворного хруста костей и треска ломающегося стола.
Но ничего не произошло. Только тишина. Тягучая, звенящая.
Я открыла глаза. Йорген застыл. Его рука с чудовищным кулаком так и осталась в воздухе, в сантиметрах от высшей точки замаха. Его лицо было маской абсолютного, детского изумления, которое стремительно сменялось ужасом. Он смотрел на свой собственный кулак так, словно это была прицепившаяся к запястью ядовитая змея. Он пытался его опустить, напрягая мышцы шеи и плеча до предела, но рука не слушалась, застыв в нелепой, угрожающей позе. Я почувствовала это. Резкий, неестественный холод, опустившийся на наш стол. Воздух вокруг кулака Йоргена словно загустел, пошёл рябью, как марево над раскаленным асфальтом, только наоборот — холодное. И я услышала. Не ушами, а скорее костями черепа. Тихий, сверхнизкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы. Гул абсолютного контроля.
Каэлан не сдвинулся с места. Он даже не смотрел на кузнеца. Он просто взял свою кружку с элем и спокойно сделал глоток. Для всех в таверне это выглядело так, будто здоровенный, яростный кузнец вдруг впал в ступор посреди удара. Но я-то видела. Он парализовал его, не глядя. Невидимой, неслышной, несокрушимой волей.
— Руку опусти, — тихо, почти лениво, сказал Кальдер. — И сядь. Ты мешаешь мне обедать.
Рука Йоргена с глухим, тяжёлым стуком рухнула на столешницу. Он сам, как мешок с углем, тяжело плюхнулся на скамью напротив нас. По его лицу струился пот. Он смотрел на Кальдера с первобытным, суеверным ужасом человека, который только что заглянул в глаза божеству. Или демону. Он понял, что перед ним не просто городской писец.
— Кто… кто ты такой? — прохрипел он, и в его голосе больше не было ни капли гнева. Только животный страх.
Кальдер доел похлёбку, аккуратно отодвинул пустую миску и, наконец, посмотрел на кузнеца в упор.
— Я тот, кто видит, что ты не только вор, но и трус, раз поднимаешь руку на того, кто заведомо слабее. У тебя есть два пути, Йорген. Первый: ты немедленно возвращаешь вдове Мире ее землю. Отдаешь ей половину своего урожая с этого поля в качестве компенсации. И до конца её дней чинишь ей крышу и носишь дрова. Бесплатно.
В этот момент меня пронзило осознание, холодное и острое, как игла. Утром он не просто разбирал бумаги. Он сканировал их. Он впитывал каждую деталь, каждое имя, каждый долг, каждую кляузу, создавая в своём безграничном уме полную, исчерпывающую базу данных на весь городишко. Это была не просто магия. Это была информационная война, и он был в ней гроссмейстером. Это поразило меня, аналитика, даже больше, чем парализованный кулак.
— А второй? — сглотнул кузнец, его кадык судорожно дернулся.
— А второй… — Кальдер чуть подался вперёд, и на долю секунды мне показалось, что в его тусклых карих глазах полыхнуло расплавленное золото. — Ты отказываешься. И тогда завтра утром вся деревня узнает не только про землю. Но и про то, куда на самом деле ты ходил прошлой весной, когда говорил жене, что едешь на ярмарку в соседний город. И про то, чей на самом деле тот серебряный браслет, что ты недавно подарил своей дочери.
Йорген стал белым как полотно. Как известка. Он смотрел на Кальдера так, будто перед ним сидел сам дьявол во плоти, зачитывающий ему список грехов из своей бухгалтерской книги.
— Я… я согласен, — пролепетал он, заикаясь. — На первый. Я всё сделаю.
— Вот и хорошо, — кивнул Кальдер, снова откидываясь на спинку скамьи. — А теперь иди. И заплати за наш обед у стойки. Считай это первым взносом в фонд помощи обманутым тобой людям.
Кузнец, пошатываясь, как пьяный, поднялся на ватных ногах. Он доковылял до стойки, бросил на неё несколько монет, не глядя ни на моего "учителя", ни на кого-либо ещё, и буквально вывалился из таверны вон.
В зале стояла гробовая, вязкая тишина. Трактирщик застыл с полупротертой кружкой в руке. Парень с лютней сидел, оцепенев, с руками, замершими над струнами. Все десятки глаз были