А потом он её не нашел.
И неверие сменилось таким тектоническим сдвигом облегчения, что я увидела, как оно прошло по нему физической судорогой. Его плечи обмякли, напряжение, державшее его позвоночник прямым целое столетие, испарилось. Мне показалось, что его скелет вот-вот утратит прочность, и он просто осядет на каменный пол грудой брошенной брони. И он выдохнул.
О, этот звук. Это был не выдох. Это был болезненный, рваный, судорожный звук, с которым человек, пробывший под водой на немыслимой глубине целую вечность, наконец прорывается на поверхность. Звук, с которым душа, задыхавшаяся сто лет, жадно, до боли в легких, глотает первый глоток воздуха.
А затем он сделал шаг.
Один-единственный, всепоглощающий, стирающий саму концепцию расстояния шаг. Его руки сомкнулись на мне, и мой мир перестал существовать. Это не было объятие. Это было столкновение. Первобытное, отчаянное, почти грубое в своей нечеловеческой необходимости. Он не обнял меня — он впечатал меня в себя, держась как за единственный якорь в бушующем океане вечности. Из моих легких выбило весь воздух, я задохнулась. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, в мои волосы, и вдыхал, вдыхал, вдыхал мой запах, словно это был единственный кислород, оставшийся во вселенной. И под моим ухом, прижатым к его груди, я услышала не стук сердца. Я услышала грохот. Яростный, оглушительный, первобытный барабан войны, отбивающий новый, рваный, отчаянный ритм. Два сломанных метронома, две остановившиеся жизни, что в этом столкновении нашли одну общую, хаотичную, но живую мелодию.
— Лера… — его голос, лишенный брони сарказма и льда, был неузнаваем. Он сорвался, задрожал, словно струна, натянутая до предела. — Ты… если бы ты только знала… ты не представляешь…
Он отстранился, но не отпустил. Лишь на толику, чтобы его огромные, горячие ладони, похожие на живые жаровни, смогли лечь на мои щёки. Его большие пальцы с немыслимой, почти благоговейной нежностью прошлись по коже под глазами, стирая не просто следы моих слёз, а все бессонные ночи, весь страх, всю усталость, что я носила в себе. Он смотрел на меня так, будто видел человеческое лицо впервые. Не просто смотрел — он его картографировал, запоминал, выжигал в памяти каждую родинку, каждую ресницу, не веря своему собственному, счастливому и искаженному слезами отражению в моих глазах.
— Я не просто предлагаю тебе контракт, — прохрипел он, и его голос был обнаженным нервом. Болезненно, мучительно искренним. — Партнер, союзник… это мёртвая, пустая шелуха. Слова из моего прошлого. Я люблю тебя, Лера.
Три слова. Ими исписаны миллиарды страниц. Но в его устах они не были звуком. Они были актом творения. Силой, что заставила умолкнуть звёзды и остановила время. Они ударили в меня, прошли насквозь и исцелили каждую трещину, каждую рану, о которой я даже не подозревала.
— Я люблю тебя, — повторил он, и я видела, как он сам прислушивается к этим словам, будто не веря, что его рот, его душа ещё способны их произнести. Он пробовал их на вкус, как давно забытое чудо. — Я думал, моё сердце — это просто кратер. Остывший шлак на месте пожара, который я устроил сам. Я сто лет ходил по руинам самого себя, с этой мертвой, вымораживающей пустотой внутри. А потом появилась ты. Ты не пришла с магией или древним знанием. Ты пришла с дурацким планом, с папками, с невыносимым упрямством. Ты пришла и начала голыми руками разгребать этот холодный, мертвый пепел. Упрямо, методично, сама не зная, что делаешь. И под ним… Лера, под ним оказалось не пепелище. Там, вопреки всему, вопреки логике и времени, тлел один-единственный, упрямый уголёк. И твоё дыхание, твоя безрассудная смелость, твоя жизнь — они стали кислородом, который раздул его в пламя.
Он склонился и коснулся своим лбом моего. Мир схлопнулся до этого крошечного, наэлектризованного пространства. Дыхание к дыханию. Кожа к коже.
— Я люблю тебя не за то, что ты спасла мой мир. Я люблю тебя за то, что ты стала моим миром. Я люблю тебя за твой острый ум, который бросает мне вызов. За твоё отчаянное упрямство, которое вернуло меня к жизни. За то, как ты краснеешь, когда злишься, и как закусываешь губу, когда твой гениальный мозг решает очередную невыполнимую задачу. Я люблю тебя всю. Без остатка.
Плотина не просто рухнула. Её смыло вселенским потопом. Слёзы, которые я сдерживала с нечеловеческим усилием, хлынули из глаз, обжигая щеки. Но это не были слёзы горя. Это был экзорцизм. Очищение. Катарсис. Счастье, такое огромное, такое всепоглощающее, что оно причиняло физическую боль.
— Я тоже, — я задыхалась от рыданий, сотрясавших всё тело. — Боже, Каэлан, как же я тебя люблю.
Мои руки сами взлетели вверх, обвив его шею. Я вплела пальцы в его тёмные, жесткие волосы и притянула его к себе с отчаянием, равным его собственному, чувствуя, как подрагивают его могучие плечи.
— Я приехала сюда с планом! — выкрикнула я ему в плечо, сквозь слёзы. — С графиками, диаграммами, с проклятыми KPI! Моей задачей было «женить дракона», самый амбициозный проект в моей карьере! А потом… потом за сарказмом я увидела боль. За ледяной стеной — незаживающую рану. За монстром — мужчину, раздавленного одиночеством. Мой самый грандиозный профессиональный провал стал моим величайшим открытием. Я приехала женить дракона, а безнадежно, до потери пульса, до системного сбоя влюбилась в него!
Дрожащая, слабая, но абсолютно, безоговорочно счастливая улыбка тронула его губы.
— Значит, проект все-таки можно считать успешным?
— Он провален с таким оглушительным треском, что от него не осталось камня на камне, — улыбнулась я сквозь слёзы, и эта улыбка была ярче всех звезд над нами. — Но результат… результат превзошел все самые безумные ожидания.
Он больше ничего не сказал. Слова кончились. Им больше не было места в этой новой вселенной. Он просто наклонился и поцеловал меня.
Ни один поцелуй, описанный в книгах, не мог подготовить меня к этому. Это было слияние тектонических плит. Он был нежным и отчаянно требовательным. Жадным, как умирающий от голода, и бережным, как реставратор, коснувшийся бесценного артефакта. Он был полон вековой, вымораживающей тоски и обжигающей, новорожденной надежды. Я чувствовала на губах соль моего катарсиса, горький призрак столетнего вина на его губах и ни с чем не сравнимый, сладкий вкус искупления. В этом поцелуе смешалось и примирилось все: холодный камень его башни и невозможное тепло моего яблочного