— Он звонил, — наконец сказала я, глядя на пар, поднимающийся над кружкой. Голос мой звучал хрипло и чуждо. — Много раз. Но я не отвечала.
— Я знаю, — кивнула Катя. — И, судя по всему, вчера тут крутилась какая-то его команда. Соседка видела людей в строгих костюмах, которые показывали фотографии. Думала, полиция.
Мое сердце упало. Он искал меня. Активно. Но он не знал, где я. И эта мысль была одновременно и пугающей, и горькой. Он — всемогущий Григорий Васильев — не мог найти меня, потому что я была никем. Женщиной без прошлого, без связей, которую он впустил в свою жизнь, не потрудившись изучить.
— Он ей поверил, — прошептала я. — Должен был поверить. Все выглядело так убедительно. А я… я для него темный лес. Он ничего обо мне не знает.
— А ты в этом уверена? — Катя присела напротив. — Мужчина, который ради тебя устроил пожарную тревогу и разнес в щепки своего бывшего начальника охраны, поверил бы в какую-то дурацкую инсценировку с деньгами? Он ищет тебя, Галя. Всеми силами.
— Он ищет свою собственность! — голос мой сорвался. — Которая сбежала! Он сомневался, Кать! Хотя бы на секунду. И этого достаточно. Я не могу быть с человеком, который может во мне усомниться. Не после Артема. Не после всего.
Горькие, соленые слезы, наконец, хлынули из меня. Я рыдала, давясь ими, а Катя молча держала мою руку. Она была права, и я была права. Эта дихотомия разрывала меня на части.
Прошел день. Сутки, которые тянулись, как три года. Я почти не выходила из комнаты. Я не отвечала на звонки, не подходила к окну. Я находилась в подвешенном состоянии, между страхом и надеждой. Я представляла его лицо — не то, каким оно было в гневе или в страсти, а то, каким оно могло быть сейчас. Полным разочарования. Недоверия. Я представила, как он слушает отчет Элеоноры, и в его глазах загорается холодная ярость. Не защитника, а обманутого хозяина.
Надежда медленно угасала, сменяясь ледяным принятием. Он не приедет. Он не нашел меня. Или нашел, но решил, что я не стоить таких хлопот. Улица, где находилась Катина хрущевка, была тихой, провинциальной. Лишь изредка за окном проезжала машина. Катя ушла на работу, и я осталась одна в гнетущей тишине.
Раздался стук в дверь. Твердый, уверенный, не похожий на робкий стук почтальона или соседки. Похожий на тот стук, что раздавался в его кабинете.
У меня перехватило дыхание. Нет. Не может быть. Стук повторился. Настойчивее. Я медленно, как во сне, поднялась с дивана и подошла к двери. Рука дрожала, когда я взялась за ручку. Я потянула ее на себя. И замерла.
На пороге стоял он. Григорий. Он был здесь. В старых потертых джинсах и простой темной водолазке, без пиджака и галстука. И от этого его присутствие здесь, на этом облезлом пятом этаже, казалось еще более нереальным, еще более оглушительным. Его лицо было уставшим, осунувшимся, с тенью щетины на щеках. Но глаза… его глаза горели тем самым знакомым, властным огнем. Он смотрел на меня, не мигая, словно пытаясь убедиться, что это не мираж.
— Ты, — выдохнул он. Одно-единственное слово, в котором была вся вселенная. — Так вот где ты прячешься…
Мы стояли друг напротив друга, разделенные порогом, и весь мир сузился до этого пространства.
— Как… — я попыталась что-то сказать, но голос пропал. — Как ты нашел?
— Через отдел кадров, — коротко бросил он, не отрывая от меня взгляда. — Ты указала Катю как контактное лицо. Потребовалось время, чтобы найти нужную Екатерину Соколову в этом районе.
Так все просто. И так сложно. Он проделал эту работу. Нашел зацепку и прошелся по всему району.
— Я… — я не знала, что говорить. Все мои приготовленные речи, вся моя обида и страх испарились, оставив лишь щемящую, болезненную пустоту.
Он шагнул через порог, заставив меня отступить. Дверь закрылась за его спиной. Он был здесь, в Катиной тесной прихожей, и его присутствие заполнило собой все пространство, сделало его тесным и нереальным.
— Ты ушла, — сказал он, и его голос был низким, сдавленным. В нем не было упрека. Была боль. Настоящая, неприкрытая боль, которую я никогда раньше у него не слышала. — Ты собрала вещи и ушла. Думая, что я способен в тебе усомниться.
Его слова ударили прямо в цель. Мне стало стыдно. Глубоко, пронзительно стыдно.
— Мне было страшно, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — После всего, что было с Артемом… Я не вынесла бы твоего недоверия. Лучше уйти первой.
— Ты не должна была уходить, — он взял меня за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его пальцы были теплыми и твердыми. — Ты должна была прийти ко мне. Устроить сцену. Потребовать ответов. Но не бежать. Или я ошибся?
В его глазах я искала и находила только правду. Боль, ярость, усталость, но не ложь. Не сомнение. Только рану, которую я нанесла ему своим бегством.
— Нет, — выдохнула я, и слезы снова потекли по моим щекам, но на этот раз — от стыда и облегчения. — Не ошибся.
И тогда он поцеловал меня. Это был не нежный поцелуй примирения. В нем была вся его ярость за время разлуки, все отчаяние, вся потребность убедиться, что я здесь, что я его, что я не исчезну снова. Его руки вцепились в меня, прижимая так сильно, что было больно, но это была та боль, которой я жаждала — боль подтверждения, боль реальности.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, он прижал мой лоб к своей груди. Я слышала, как бешено бьется его сердце.
— Больше никогда, — прошептал он. — Слышишь? Никогда не уходи. Бейся со мной, кричи на меня, но не уходи. Я не переживу этого снова.
Я обняла его, прижимаясь к нему всем телом, слушая этот бешеный ритм. И в этот момент я поняла, что была неправа. Бегство — это не сила. Сила — в том, чтобы остаться и бороться. Сила — в том, чтобы доверять, даже когда страшно.
— Я не уйду, — пообещала я ему и себе. — Обещаю.
Мы стояли так посреди чужой прихожей, и прошлое, с его болью и недоверием, отступало, как ночная тень перед рассветом. Он нашел меня. Не для выяснения отношений. Не для обвинений. А для того, чтобы вернуть. И в этом был весь он. И все наше будущее .
Глава 19
Григорий
Мы ехали в машине в гробовой тишине. Она