Данные не сходились.
Не в привычном смысле — не «ошибка», не «неточность». Они сходились формально, но при этом исключали друг друга. Один показатель мог быть достигнут только за счёт провала другого. Любая попытка выровнять систему вела к перекосу.
Это была не локальная проблема.
Это был внешний контур.
На следующий день меня вызвали на совещание.
Не рабочее — закрытое. Без протокола, без лишних людей. В комнате было пятеро. Я знал троих: Климов, Мельников и Тарасов. Двое других были новыми.
— Познакомьтесь, — сказал Климов. — Геннадий Петрович Орлов, представитель промышленного блока. Виктор Андреевич Савельев, военные поставки.
Савельев выглядел жёстче остальных. Короткие фразы, прямой взгляд, минимум жестов.
— Переходим к делу, — сказал он, не тратя времени. — Нам нужно понимание, что происходит.
— С чем именно? — уточнил я.
— С ресурсами, — ответил Орлов. — С реальными, а не отчётными.
Это было плохое начало.
Я разложил документы на столе.
— Проблема не в одном показателе, — сказал я. — И не в одном направлении. Мы имеем дело с накопленным эффектом.
— Проще, — сказал Савельев.
— Проще не получится, — ответил я спокойно. — Система долго работала на компенсациях. Теперь компенсировать нечем.
В комнате повисла тишина.
— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Климов, — что мы подошли к пределу?
— Я хочу сказать, — ответил я, — что предел был пройден раньше. Просто теперь это стало заметно.
— И что вы предлагаете? — спросил Орлов.
Я посмотрел на него.
— Ничего, — сказал я. — Предлагать здесь нечего.
Это вызвало реакцию.
— Тогда зачем вы здесь? — резко спросил Савельев.
— Чтобы вы понимали последствия, — ответил я. — Любое решение теперь будет иметь цену. И эта цена — не только деньги.
— Люди? — спросил Тарасов.
— Люди, — подтвердил я. — И время.
Совещание затянулось.
Каждый тянул в свою сторону. Военные требовали приоритета. Промышленность — ресурсов. Экономический блок — стабилизации отчётов. Никто не говорил «невозможно». Все говорили «надо».
И я видел, как система делает привычный выбор.
Она переносит нагрузку.
— Мы можем временно закрыть дыру за счёт будущих поставок, — сказал Орлов.
— Это приведёт к провалу через год, — ответил я.
— Через год разберёмся, — сказал он.
Эта фраза прозвучала буднично.
Я понял: вот она, точка.
— Через год система будет в худшем состоянии, — сказал я. — И потребует ещё больших жертв.
— Зато сейчас всё будет работать, — сказал Савельев. — Нам нужен результат сейчас.
Он посмотрел на меня прямо.
— Вы ведь понимаете, что речь идёт не о цифрах?
Я понимал.
После совещания Мельников задержал меня.
— Вы были слишком прямолинейны, — сказал он.
— А нужно было мягче? — спросил я.
— Нужно было оставить пространство для манёвра, — ответил он. — Сейчас вы его сузили.
— Манёвр за счёт будущего — это не манёвр, — сказал я. — Это отсрочка.
Он вздохнул.
— Вы ещё не привыкли, — сказал он. — Здесь редко думают дальше квартала.
— Тогда зачем я вам? — спросил я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Чтобы кто-то думал, — ответил он. — Даже если его не слушают.
Вера пришла ко мне вечером.
Она выглядела напряжённой, собранной, как перед плохой новостью.
— Ты был на совещании, — сказала она.
— Да.
— Они решили?
— Они отложили, — ответил я. — Это хуже.
Она села напротив.
— Ты понимаешь, что они делают? — спросила она.
— Да, — сказал я. — Они тратят время, которого у них нет.
— И ты им помогаешь, — сказала она.
Я молчал.
— Ты даёшь им расчёты, — продолжила она. — Обоснования. Ты делаешь это возможным.
— Если я не буду этого делать, — сказал я, — они сделают это без расчётов.
— И какая разница? — спросила она.
Я посмотрел на неё.
— Разница в том, — сказал я, — что тогда последствия будут ещё хуже.
Она покачала головой.
— Ты уже оправдываешься.
Это было больно. Потому что она была права.
Ночью я долго сидел над документами.
Я видел, как система выбирает не оптимальное решение, а наименее болезненное сегодня. Я видел, как она сознательно идёт на ухудшение завтра ради стабильности сейчас.
И я понял главное:
Некоторые процессы нельзя оптимизировать. Их можно только остановить или принять. Но система не умела ни того, ни другого. Она умела только расходовать.
Людей.
Ресурсы.
Будущее.
Я закрыл папку и откинулся на спинку стула. В этот момент я впервые подумал:
а что, если система выживет…
но цена окажется такой, что выживание потеряет смысл?
Глава 9
Система редко платит деньгами.
Деньги — слишком грубый инструмент. Они создают иллюзию свободы, а системе нужна не она. Система платит иначе: доступом, удобством, устранением мелких проблем, которые годами считались неизбежными.
Я понял это в тот день, когда перестал стоять в очередях.
Началось с мелочей.
В столовой мне больше не доставалась «оставшаяся» порция. Не потому, что я приходил раньше, — наоборот, иногда позже. Просто когда я подходил к раздаче, женщина в белом халате мельком смотрела на список и молча накладывала ровно столько, сколько нужно.
Без лишнего.
Без демонстрации.
Однажды она даже сказала:
— Вам, как обычно?
Я кивнул и только потом понял, что обычного раньше не было.
Через несколько дней начальник задержал меня у выхода.
— Лебедев, — сказал он, будто между делом. — Ты на учёте стоишь?
— На каком? — уточнил я.
— Жилищном.
Я понял не сразу.
— Стою, — ответил я. — Как и все.
Он кивнул.
— Понятно. Тогда зайди завтра в отдел кадров. Просто уточнить данные.
Это прозвучало слишком нейтрально, чтобы быть случайным.
В отделе кадров меня встретила женщина лет сорока с аккуратно уложенными волосами и усталым взглядом человека, который видит людей как папки.
— Лебедев… — она пролистала карточки. — Да, есть.
Она сделала паузу, задержав взгляд на записи.
— Скажите, — продолжила она, — вас устраивают текущие условия проживания?
Вопрос был сформулирован правильно. Не «нужно ли вам», не «хотите ли». Устраивают ли.
— В целом, — ответил я осторожно.
Она кивнула.
— Тогда отметим, — сказала она и сделала пометку. — Возможен перевод в улучшенные условия при наличии фонда.
— При наличии? — уточнил я.
— Фонд появляется, — сказала она спокойно. — Иногда.
Я вышел оттуда с ощущением, что разговор был важнее, чем казался.
Изменения продолжились.
В магазине рядом с домом меня однажды обслужили без привычного «нет». Не всё, что я хотел, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза. Продавщица посмотрела на меня внимательно, потом на прилавок, и сказала:
— Подождите.
Она ушла в подсобку и вернулась с пакетом.
— Сегодня можно, — сказала она.
Я не спросил почему.
Система не любит вопросов.
Первым, кто сказал это вслух, была Вера.
— Ты заметил? — спросила она, когда мы шли вместе после работы.
— Что именно?
— Что тебе стало… проще.
Я посмотрел на неё.
— В каком смысле?
— Во всех, — ответила