Где сигарета я вас спрашиваю? Я прильнул к стеклу. Огонёк всё ещё был виден, но… он смещался. Медленно, но неуклонно. Он удалялся от поезда, превращаясь в крошечную точку, которая вскоре и вовсе пропала в бездне. Ответ пришёл сам, леденящий и невероятный: мы двигались. Не по рельсам, а через эту тьму. Поезд плыл.
«Куда? Хочу ли я знать ответ?» Страх сдавил горло. Но под ним, глубже, копошилось другое чувство — острое, неудержимое любопытство. Да. Чёрт возьми, да, хочу!
Паника подбиралась всё ближе, решив, что в столь стрёмной ситуации мне все еще нужен трезвый, незамутненный разум, я, чисто на автомате, закурил ещё одну сигарету. И в этот момент тьма ожила. Сначала один. Потом ещё один. И ещё. Крошечные, тусклые огоньки, как далёкие звёзды, начали появляться в чёрной пустоте. Они не были похожи на отблески или бычки прочих нерадивых пассажиров. Они были живыми, мерцающими. Их становилось всё больше и больше, они сгущались, образуя призрачные рои, целые туманности в этой искусственной ночи. Это было дико, нереально и… прекрасно. Гипнотически прекрасно. Я не знал, хороший это знак или не слишком… но оторвать взгляд было невозможно.
И вдруг — тишина. И резкий, жёсткий удар, будто поезд на полном ходу врезался в стену.
Меня швырнуло с сиденья на пол. Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла, звон бьющегося стекла, и вагон закачался, будто попав в шторм. Я кубарем скатился под ноги, ударившись плечом о железную ножку сиденья. Сверху, с грохотом и скрипом, посыпались чемоданы, рюкзаки. Мой фонарик вылетел из руки и, жалко щёлкнув, погас, оставив меня в полумраке, наполненном криками абсолютного, животного ужаса. Вагон продолжало безжалостно трясти и бросать из стороны в сторону.
Краем затуманенного сознания, перед тем как голова ударилась о пол ещё раз, я успел увидеть в разбитое окно клочок невероятного, невозможного пейзажа: свинцово-серое, бездонное небо и под ним — землю цвета ржавчины и запёкшейся крови. Потом всё поглотила боль и чернота, уже не космическая, а своя, родная, беспамятная.
Глава 2. Здравствуй, дивный новый мир
Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за обрывки видений,
как утопающий за соломинки. Оно сопротивлялось, не желая покидать уютную, безболезненную пустоту беспамятства. Но реальность, грубая и неумолимая, настойчиво стучалась в виски пульсирующей болью. Все тело ныло, ломило, будто его переехал не поезд, а целый бульдозер, а затем еще и хорошенько проутюжили. Особенно злобно пылала ссадина на лбу — горячая, липкая точка. Голова шла кругом, в ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушавший всё остальные звуки. Но постепенно, сквозь эту белую шумовую завесу, мир начал возвращать краски — не яркие, а приглушенные, выцветшие, будто подернутые пеплом.
Я пришел в себя, лежа ничком на… стене? Нет, на том, что еще недавно было стеной купе, а теперь превратилось в пол. Пыль, едкая и мелкая, щекотала ноздри, забивалась в горло. Я лежал на холодной, обитой дерматином поверхности, а над головой, в немыслимом положении, торчали оторванные полки, свисали лохмотья шторки. И прямо перед моим лицом зияло то самое окно, еще недавно дарившее мне абсолютно незабываемый вид на мелькающие леса и поля. Теперь в его раме была лишь плотная, неподвижная серая мгла. Все тело отзывалось на попытку пошевелиться протестующей волной боли. Скрипя всеми суставами, как старый «жигуль» на морозе, не без труда я начал выбираться из-под завала багажа, который рухнул с верхних полок. Движения были медленными, осторожными, методичными. Я не спешил, ощупывая себя на предмет переломов сразу после того, как получал доступ к новой части тела: пальцы, кисть, предплечье, плечо. Каждый новый участок, признавшийся подчиняющимся мозгу и лишь ушибленным, а не сломанным, был маленькой победой.
Вагон наполняли звуки, из которых складывалась симфония катастрофы: сдавленные хрипы и стоны, доносящиеся из-под обломков, протяжный, безутешный плач где-то в другом конце вагона — женский или детский, — что добавляло в эту картину незабываемых, леденящих душу красок. Паника висела в воздухе густым, удушливым запахом пота, крови и разлитого чая. Меня откровенно трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью. В мои планы явно не входило угодить в железнодорожную аварию. Да и видно, головой я приложился знатно — в висках стучало, а в памяти всплывали обрывки того, что предшествовало темноте. Такую хрень, что сплывала в памяти, разве что во сне можно увидеть. Беспроглядная тьма, будто вселенская, а потом — непередаваемая, хаотичная феерия ослепительных белых огней, пронзающих черноту. Искры, снопы холодного, режущего глаза света. «Тьфу ты, — с силой выдохнул я, пытаясь рассеять видение. — Привидится же такое… видно знатно меня приложило».
Собрав волю в кулак и стиснув зубы от пронзительной боли в ребрах, я смог, наконец, встать на колени, а затем, ухватившись за край полки, — и на ноги. Проведя финальный, тщательный осмотр своего бренного тела, я с удивлением сделал вывод: я чертов везунчик! Жуткая, по всем видимым признакам, смертельная авария, а я относительно цел. Все кости не только на своих местах, но, кажется, даже не сломаны. Ну, или адреналин, бушующий в крови, заставляет меня так думать, создавая иллюзию целостности. Итог: с десяток ушибов, которые обещают расцвести синюшными пятнами, да та самая предательская ссадина во лбу. Обошелся малой кровью. Буквально.
Стерев с глаз засохшую, липкую кровь с помощью рукавов любимого свитера — того самого, толстого, грубой вязки, который много лет назад связала мне уже почившая бабушка, — я стал перебирать багаж под ногами. Пластиковые бутылки, смятые коробки от шоколада, чья-то туфля на каблуке, детский плюшевый заяц с оторванным ухом… Где же мой рюкзак? Сердце заколотилось чуть чаще — в нем был паспорт, деньги, зарядка для телефона (сам телефон, увы, я обнаружил в кармане разбитым вдребезги). Рюкзак нашелся почти сразу, но был придавлен почти метровым продолговатым футляром, похожим на чехол от бас-гитары. Пригляделся — нет, в таком чехле явно не гитара. Материал — плотная, потертая на углах кожа, с массивной молнией и дополнительным внешним
карманом. Любопытство пересилило осторожность. Я расстегнул этот карман. И обомлел. Карман был под завязку туго набит красными пластиковыми гильзами. Патроны. Калибр 12/76. Охотничьи.
«Дед Максима игрушка, не иначе, — медленно пронеслось в голове. — Ну не удивительно, дед и внешне заправский охотник». Я вспомнил того седого, жилистого старика с пронзительными глазами, он казался спокойным и основательным, словно вырубленным из векового дуба.
Хорошенько взвесив все за и