Успокоив таким образом совесть, я закинул свой рюкзак на плечи, а тяжелый кожаный футляр перевесил через другое плечо. Следующая цель — выбраться наружу. Воздух в вагоне становился все более спертым, пахло пылью, железом и чем-то еще, сладковато-тошнотворным. Я стал карабкаться по бывшей стенке купе, используя торчащие кронштейны полок как скальные выступы. Моя цель — добраться до верхнего, по нынешнему положению, окна, благо стекла в нем уже не наблюдалось, лишь зияла дыра, обрамленная осколками, а за ней — пепельно-серое, низкое небо. Что странно… Я попытался сориентироваться во времени. По идее, когда мы сошли с рельсов, уже смеркалось. Неужели я провалялся без сознания целые сутки? Нет, не может быть. За сутки сюда уже бы прибыли спасатели, вертолеты, был бы слышен гул моторов, крики. А здесь стояла гробовая, давящая тишина, нарушаемая только стонами изнутри состава.
Приложив немало усилий, я смог взобраться на переборку, разделявшую купе, и присесть отдохнуть. Отсюда, сверху, открывался жуткий вид на разруху внутри. Заглядывать в соседнее купе решительно не хотелось — больно там было тихо. Слишком тихо. Хотя с другого конца вагона все еще доносились всхлипы и приглушенные стоны. Но, подтягиваясь, чтобы сделать следующий рывок к окну, избежать взгляда в соседнее купе не удалось.
Картина открылась принеприятнейшая. Три тела. Двое мужчин и женщина. Они лежали в неестественной, спутанной позе, словно куклы, брошенные в угол. Кровь. Ее было много. Темные, почти черные пятна пропитали одежду и разлились по дерматину пола. Мужчина, лежавший сверху, был пронзен огромным, похожим на копье, осколком стекла, все еще торчавшим из его груди. Ужас сковал меня на мгновение. Любого нормального человека должно было стошнить. Благо, я последний раз ел только пару бутербродов на завтрак, и желудок был пуст. Да и будем честными, современный человек, имея доступ к интернету, уже порядком, к сожалению или к счастью, закалил свой разум жуткими видео с краев соцсетей. Но, с другой стороны, между просмотром экрана и вот этим, живым, дышащим смертью за три метра от тебя — пропасть. Я резко отвел глаза.
Гоня эти противоречивые мысли, сидя на узкой переборке, я перевел дыхание и аккуратно стал тянуться к пустой оконной раме. По-хорошему, там могли быть острые осколки, и распороть руки до мяса не хотелось. Но о защите рук стоило думать раньше. Повязать что-то, сидя на этой перекладине, было решительно невозможно, а перчаток в моих карманах не водилось. «Ну, да и хрен с ним», — прошептал я себе для храбрости. Еле-еле дотянулся до края рамы и повис на руках. Мускулы, уже измотанные, закричали от напряжения. Вот тут всплыла моя недальновидность. Футляр с ружьем, болтаясь за спиной, предательски цеплялся за противоположный край рамы, не давая возможности протиснуться наружу.
Решение пришло, быстро. Чуть качнувшись, я с нечеловеческим усилием вновь подтянулся и поставил ноги на переборку, освободив одну руку. Дрожащими пальцами расстегнул ремень, скинул тяжелый футляр с плеча. Потом, едва высунув руку за край вагона, я закинул футляр подальше от края, на внешнюю поверхность вагона. Раздался глухой стук кожи о металл. Затем, уже вновь повиснув на раме и собрав последние силы, я сделал рывок, подтянулся и, помогая себе ногами, вывалился наружу. Упал на грудь, едва не соскользнув с покатой металлической поверхности.
Я встал и застыл. Ох, черт…
Это был не сон. Никакой морок, никакие галлюцинации. Я ущипнул себя за руку до боли — пшш, база, повторяю, это был совсем не сон. Перед моим взглядом, простираясь до самого горизонта, лежала пустыня. Но не желтая, не песчаная. Она была ржавой. Кроваво-красной, как запекшаяся кровь или окислы железа. Такая же ржавая, бурая, местами с фиолетовыми и охристыми прожилками земля уходила вдаль, к гряде горных массивов на горизонте. И горы были того же, невероятного, инопланетного ржавого цвета. Небо над этим марсианским пейзажем было не голубым и не серым, а тускло-белесым, как молочное стекло, без намека на солнце, туч или птиц. Ни деревца, ни травинки. Ни звука, кроме слабого, завывающего в ушах ветра, которого, кажется, и не было вовсе. Абсолютная, всепоглощающая тишина, давящая тяжелее любого груза.
Я осел на стенку вагона, ноги сами подогнулись от представшей перед моим взором картины. Это не удручало. Это ужасало. Это выбивало почву из-под ног, стирало все понятные ориентиры. Я просидел в оцепенении, не зная, сколько времени — минуту, пять, десять? Мысли метались, как загнанные звери, не находя выхода. «Где я? Что это? Как это возможно?». Постепенно, сквозь шок, начало пробиваться рациональное, спасительное «надо». Надо взять себя в руки. Потому что в вагонах, там, за спиной, есть еще живые люди, которым нужна помощь. И кому-то я, возможно, еще в силах помочь. Эта простая мысль стала якорем.
Я оглянулся по протяженности состава. Картина была сюрреалистичной. Благо, не все вагоны были перевернуты. В передней части два вагона стояли как положено, на своих колесах, но опершись правым бортом на выступ скальной породы того же ржавого цвета, будто поезд рухнул в карьер. Следующие три были накренены сильнее, уходя в песок. А последние два, включая мой, лежали на боку, как мертвые киты. На соседнем вагоне, том, что был перед моим, сидели две фигуры — мужчина и женщина. Они сидели, обхватив колени, просто сидели и смотрели в пустоту. Их состояние было знакомым — глубокая прострация. И около них, активно жестикулируя, пытался привести их в чувство уже знакомый
мне дед Максим. Рядом стояли еще несколько мужчин, выглядевших относительно собранными.
Пройдя по «крыше» своего перевернутого вагона — а это была его боковая стенка, — стараясь не свалиться в зияющие оконные рамы и по возможности заглядывая в них пореже, я добрался до прогала между вагонами. Сцепка была порвана, и между моим и соседним вагоном зияла полуметровая щель, в глубине которой темнел тот самый ржавый грунт. Собравшись, я не очень уверенно перепрыгнул с одного металлического ребра на другое. Мое приближение заметили почти сразу.
— О, еще один, выбрался.