Вслед за шеей свело челюсти, я скрипел зубами, пытаясь подавить волну новых, совершенно незнакомых ощущений. К счастью, зуд так же резко пошел на спад, как и начался. Я с облегчением размял онемевшую шею.
Корка на ране начала местами отходить сама, обнажая под собой розовую, здоровую кожу. Но не вся — видно, доза была маловата. Я принял решение. Вторая половинка кристалла пойдет в расход. Быстрой демонстрации завтра не выйдет — ну и хрен с ней. Зато высплюсь нормально, без этой ломоты в плече. Но сначала — проверка легкоплавкости.
Измельчив остатки, я бросил вторую половинку в только что опорожненную и еще горячую металлическую кружку. И моя догадка подтвердилась: от тепла стенок камень начал медленно, как леденец, растекаться по дну, превращаясь в густую, сияющую изнутри пасту. Побоявшись греть такую ценность на открытом огне, я немедленно приступил к финальной части.
Предварительно сковырнув оставшуюся корку на ране, чтобы наблюдать за процессом в чистом виде, и промокнув свежую сукровицу чистым краем бинта, я аккуратно, кончиком ножа, нанес жидкую алую субстанцию на пораженный участок.
То, что я увидел в следующие несколько секунд, поразило меня до глубины души и вызвало холодок, далекий от восторга. Это была не просто регенерация. Это была замена. Неизвестная смола не просто стимулировала рост тканей — она сама, мгновенно, с каким-то жутковатым, разумным пониманием формы и функции, замещала недостающее. Она заполняла углубление раны, выравнивалась по уровню здоровой кожи, меняла цвет с ярко-алого на телесный, имитируя текстуру и даже мелкие складки. Избыток субстанции, не нашедший себе «работы», сам, САМ потек по коже тонкой алой нитью, целенаправленно двигаясь к соседней, мелкой царапине, которую я и не думал лечить, и растворился на ней, затянув ее бесследно.
Да будь такое на Земле… Медицина, биология, материаловедение — всё взлетело бы на невиданную высоту. Это была бы революция, сравнимая с открытием антибиотиков или генной инженерии.
Но восторг быстро сменился леденящим душу потоком вопросов. Как? Как эта субстанция адаптируется? Как она «понимает», какую ткань ей нужно воссоздать — кожу, мышцу, сосуд? Каким образом она движется — хемотаксис? Электрические импульсы? Что это, черт возьми, такое? Наномашины? Но им нужна программа, база данных, команда. Здесь же ничего этого не было. Или… было, но скрыто? Или это не машины, а живое? Микроорганизмы, колония, способная к мимикрии невероятной точности, считывающая информацию прямо с клеток хозяина?
Эта последняя мысль напугала меня по-настоящему. Ну всё, Марк, поздравляю. Самолично, по собственной дурости, заразился космической проказой, внеземным грибком или чем-то похуже. И теперь начинается обратный отсчет. Пара недель, и бедный, наивный Марк будет медленно, клетка за клеткой, замещен своим же алым клоном. А потом этот клон, с моими воспоминаниями, но без моей души, оглядит спящих товарищей… и на этом история закончится.
— Так, всё, хватит! — Я с силой прервал этот мрачный поток мыслей, надрывно прошипев сквозь зубы. Для верности я даже хлопнул себя ладонью по лицу, чтобы вернуться в реальность. Будь что будет. Утром всё расскажу ребятам. Они будут за мной присматривать. Если не сбренжу за неделю — это находка века, ключ к выживанию. Если же крыша поедет… что ж, у них есть лом, лопата и дедова винтовка. Сожгут, что поделать.
Я посмотрел на свое плечо. Кожа была ровная, чистая, будто там и не было страшного укуса. Ни боли, ни зуда. Только едва заметный, чуть более розовый участок. Я вздохнул, аккуратно сложил окровавленный бинт, его еще предстоит выварить в кипятке, и снова уставился на пламя, пытаясь заглушить нарастающий внутри хаос…
Я взглянул на спящего Григория, на его массивную, но отягощённую лишним весом фигуру. Мелькнула мимолётная, посторонняя мысль: «Эх, сбросить бы ему эту тяжесть…».
И в тот же миг моё свежее плечо схватила судорога. Но не боль — это был порыв, плече словно само потянулось за остатками крошки, будто оно уже знало, как нужно действовать. Перед внутренним взором промелькнул образ: я растираю алую пасту не по ране, а по живой, здоровой коже. И кожа под ней становится плотнее, сильнее, сухожилия упругими, как стальные тросы…
Я в ужасе зажмурился, отгоняя видение. Но оно сменилось другим: Андрей с культёй ноги. И я уже вижу, как алая субстанция струится, наращивая кость, мышцы, кожу… Создавая новую ногу из ничего.
Это была не надежда. Это была навязчивая, сладкая уверенность, исходившая от самого моего зажившего плеча. Кровь не просто хотела заменить утраченное. Она хотела творить. Улучшать. И она знала, как это делать. Ей нужна была только воля… и материал.
Я дрожащими руками налил воды. Материал. Сколько «материала» нужно, чтобы вырастить ногу? Где грань между исцелением и… созданием нового, улучшенного существа?
Самый страшный вопрос пришёл последним: а если эта «воля к творению» исходит не от крови? Если это моё желание, которое кровь лишь… услышала и показала, как исполнить?
Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей об алой субстанции, я решил заняться инвентаризацией находок с того злополучного скелета. В моем рюкзаке лежало несколько загадочных артефактов: потрепанный блокнот, три небольших флакона с неизвестной жидкостью и пара пустых сосудов аналогичной формы. А еще — тот самый прямоугольный брикет, от которого веяло скрытой угрозой. Время было ночное, тихое, и ничто не мешало рассмотреть все детали.
Начать решил с флаконов. Они были сделаны из темного, почти черного стекла или керамики, которое на ощупь казалось необычно теплым, чуть ли не живым. Их температура была стабильной, близкой к температуре тела, и, судя по всему, не зависела от окружающей среды — идеальные карманные грелки. Горлышко было непривычно широким, намекая на то, что содержимое должно извлекаться быстро, вероятно, залпом. Оно было закупорено не просто пробкой, а массивной, в диаметре с крупную монету, заглушкой из какого-то полированного материала, похожего на кость или рог. И каждый флакон был запечатан сверху слоем воска или смолы, на которой оттиснут один и тот же, хотя и изрядно затертый, символ.
Я выстроил все три флакона в ряд и, сверяясь, начал вчитываться в оттиск. Это был миниатюрный шедевр граверного искусства. Изображение было сложным: стилизованный лев, чья грива и спина плавно перетекали в ветви могучего древа, корни которого, в свою очередь, оплетали лапы зверя, создавая единый, завершенный символ жизни, силы и роста. Лев-Древо. Я тщательно перерисовал его в свою полевую тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали — кто знает, когда знание этой эмблемы может пригодиться.
.